Главная
Новости сайта
Анатомия профессии
Основные даты
Жилые дома
Общественные здания
Градостроительство
Архитектурные конкурсы
Недостоверные объекты
Карта Киева
Архив
Библиотека об Алешине
* Публикации
* Тематические блоги
* Журналы, газеты
* Видеоматериалы
Глоссарий
Книжная полка
Ссылки
Автора!
Гостевая книга
 
Поиск







Copyright © 2000—
Вадим Алешин
Публикации
Вигдария Хазанова
Советская архитектура первой пятилетки. Проблемы города будущего
 

Глава третья.
Проблемы создания новых социальных типов жилищаи реконструкция быта

Я разгрузил свою комнату. Долой обои с "горошком" и "гобеленом" из роз и птичек... Стены выкрашены в белый цвет. "Красивые" завитки на мебели отпилены... Вместо стульев со спинками я поставил две модели, сделанные моими друзьями - вхутеиновцами, образцы стандартной мебели..." В этой суровой идиллии, созданной воображением автора пропагандистской брошюры, призывавшей к "социалистической красивой жизни", простодушно представлена популярная в то время модель жилища нового человека, над которой уже пятилетие работали архитекторы из ОСА [1]. Почти пародийно звучащий в наши дни текст этой небольшой книжки, изданной "Молодой гвардией" и обращенной к комсомольцам-борцам за новый быт, упрощенно передавал не только уже сложившийся архитектурный образ жилища будущего, но и основные лозунги кампании "против домашнего хлама", проведенной "Комсомольской правдой" зимой 1928-1929 гг., а за год до этого произнесенные В. Маяковским в знаменитом: "Даешь изячную жизнь!" [2]. Несомненно автору были известны и статьи Эль Лисицкого, в те годы серьезно занимавшегося проблемой нового жилища и одним из первых призвавшего к "жилью с определенным характером, с чистым лицом, без гримас различных завитушек" и объявившего "внутреннюю четкость залогом новой культуры жилья" [3]. Есть здесь и попытка передать крылатый девиз Корбюзье, которому он следовал, проектируя жилые дома, - "все, что не является необходимым, должно быть отброшено" [4]. И даже в невинных рекомендациях по изменению привычного вида жилой комнаты были отражены не только общественные вкусы эпохи, но слышались и отголоски "стилизации под новый стиль", которую не могли пока что преодолеть хлесткие протестующие журнальные статьи правоверных лидеров ОСА. И в брошюре "Красивая жизнь", и на сценах ТРАМов, и в пьесах В. Маяковского, и в культурфильмах, и в статьях архитекторов пропагандировался проектный эксперимент, не только не откорректированный, но и не проверенный еще жизнью. Необходимая чистота заданности его была воспринята современниками как окончательное и даже эталонное решение, пригодное для любых условий. Основания для такого понимания деятельности архитекторов-функционалистов давали сами их во многом догматические постулаты. Проекты их были экспериментальной частью теории и несли все издержки упрощенности опыта [5]. По свидетельству М. Гинзбурга, 1928-1929 годы были временем наиболее теоретической "проблемной работы в области жилья, в поисках архитектурных решений". Широко задуманный и лишь частично осуществленный эксперимент был одновременно социальным, экономическим, художественным. Условной и тем не менее точной датой рождения его был конец 1926 г. - Товарищеское соревнование между членами ОСА на проект жилья, даже точнее, обращение лидеров объединения к архитектурной общественности с "двойной инициативной анкетой: социально-бытовой для всех трудящихся и техно-производственной для специалистов" [6]. В самой интонации ее была открытость и боевой задор политических плакатов и листовок, еще так недавно требовавших от каждого немедленного решения. Она начиналась прямыми обращениями: "Товарищ!", "Специалист!". И те и другие должны были ответить на самые важные вопросы жилищного строительства в стране побеждавшего социализма. Самым главным из них было "социальное качество" жилья, определявшее новую социалистическую культуру, формирование нового быта, противостоящее "атавистическим залежам мещанства". Шесть ответов на первую часть анкеты должны были помочь уяснению истинных общественных потребностей в новом жилье. А новое жилье было всеми членами ОСА признано "проблемой новой жизни" или, точнее, "новой, бодрой, здоровой жизни", жизни, переделанной еще и при помощи архитектуры. По сути, именно на вопросы, которые так кратко были сформулированы в анкете "Современной архитектуры", спустя три года пытались ответить все участники дискуссии о соцрасселении, создавая "стандарт новой жизни", решая "реконструктивные задачи в области нового быта для нового человека". Итак, составителей анкеты интересовало: "1. Как представляется тебе вещественное оформление нового быта трудящихся и что ты считаешь мещанством вещей, то есть мелкобуржуазной их сущностью? 2. Какие у тебя на учете новые навыки быта? Какие новые потребности уже образовываются и какие тобой считаются отмирающими? 3. Какие из бытовых навыков могут остаться индивидуально-обособленными и какие могут быть организованы как коллективно-обобществляющие? 4. Как увяжется активность организации общественного питания с задачами раскрепощения женщин от вынужденной ее общественной пассивности? 5. Как ты мыслишь и смотришь на общественное воспитание детей в новых формах коллективизма и новосоциальных навыках? Возможность организации детских помещений, воспитывающих актив трудовой деятельности?".

И, наконец, практическое: "6. Товарищ, есть ли у тебя конкретная наметка плана организации отдыха трудящихся?" [7].

Творческим ответом на анкету было само товарищеское соревнование членов ОСА: восемь проектов-экспонатов Первой выставки современной архитектуры в Москве. Задачей их было "вызвать в оформленном виде те идеи и мысли, которые, как ферменты, невидимо бродят в воздухе" [8]. Авторы их связывали свою работу с полным отказом от прежних представлений о самом типе жилого дома. То, что, упрощая мысль Корбюзье, в западной архитектуре было наименовано "машиной для жилья", "жилой машиной", могло быть признано лишь отправной точкой и не более. Скромный и во многом компромиссный опыт создания домов-коммун в самые первые послереволюционные годы едва ли мог быть прямо продолжен, так как к середине 20-х годов стало очевидным, что это было часто устройство "коммунальных придатков" в обычном жилом доме, казарменно-гостиничными общежитиями, вскоре иронически названными "красной казармой", "экономичным многоэтажным фаланстером". Исключением в этом отношении были лишь немногие проекты-эскизы членов АСНОВА - "Архитектурное явление коммунального дома" Н. Ладовского (1919), "Коллективный дом для одиночек" в конкурсном проекте застройки Б. Серпуховской улицы в Москве К. Мельникова (1922), а также "коллективный дом" ленинградца С. Серафимова (1921). Справедливости ради заметим, что, несмотря на то что тема "Новые типы жилища" отнюдь не стала главной в творчестве аснововцев, самый подход лидеров АСНОВА к их проектированию весьма серьезен и нов. Еще в 1926 г. Н. Докучаев заявил, что "поиски целесообразного и отвечающего нашим требованиям жилища следует делать в направлении дома-коммуны", а все жилищное строительство для рабочих - оценивать "не только по линии экономической, но и по линии социологической и идеологической" [9]. Как и Н. Ладовский в упомянутом проекте 1919 г., Н. Докучаев в своих размышлениях о будущих "коммунальных типах жилища" первостепенное значение придает структуре их, определяющейся "минимальной индивидуального пользования жилой площадью" и "архитектурно оформленными и хорошо оборудованными помещениями для коллективного пользования всех жильцов". В этой программе, как и в проекте-идее Н. Ладовского, "материалом архитектора" становилось "пространство, а не камень" [10]. Поэтому Н. Докучаев верил в то, что "коммунальный режим подобного типа домов для рабочих выведет последних в большие залы, гармоничные по форме, полные света и воздуха". Общаясь с коллективом жильцов такого дома-коммуны, рабочий научится жить "коммунально, не бояться пространства" - "мы будем свидетелями, как будет в этой обстановке расти и крупнеть коммунист" [11].

Но не только в мастерских проектировщиков рождалась подобная архитектурно-композиционная программа жилища будущего. На год позднее, чем выступил Н. Докучаев, одновременно с выходом итоговых статей М. Гинзбурга и публикацией проектов конкурса ОСА 1927 г., искусствовед И. Хвойник, писавший о "социально организующей роли архитектуры", изложил понимание "коллективистической идеи дома-коммуны", в котором преображался "узко домашний замкнутый быт". В его словесной схеме были скромные помещения "комнатного режима" и "просторные большие помещения общего пользования". Он ратовал за сооружения крупных масштабов, однако предостерегал от ложной монументальности, "дабы не нанести ущерб для... коммунального качества" этих "рационально устроенных общежитий", объявленных им "музыкой будущего" [12].

Статьи Н. Докучаева, книга И. Хвойника, проекты С. Серафимова, К. Мельникова и даже эскиз Н. Ладовского по нраву могут быть отнесены к "ускорителям" архитектурных идей, родившихся затем в среде ОСА. Итак, за десять послеоктябрьских лет даже в проектах еще не была по-настоящему глубоко воплощена сама идея небывалого дотоле дома-коммуны. Автор обстоятельной статьи по материалам Товарищеского конкурса ОСА арх. А. Пастернак отметил, что все проектанты разрабатывали одну тему - дома-коммуны. Однако надо сразу же оговориться, что это наименование в те годы относилось не к совершенно определенному типу дома, сложившемуся к 1928 г. Как и в начале 20-х годов, это скорее были дома гостиничного типа с обслуживанием.

Восемь проектов были разделены автором статьи на три группы. К первой из них он отнес работы М. Гинзбурга, И. Соболева, Н. Воротынцевой - Р. Поляк, А. Оля, К. Иванова - А. Ладинского. Ко второй - Г. Вегмана, Вяч. Владимирова, А. Никольского. В третью группу он включил лишь свой собственный замысел. Несмотря на то что и на этой стадии, и в последующем проектировании новых типов жилья архитекторы более всего были заняты воплощением проблем социальных и экономических, они, хоть и не признавая это первостепенным, предложили ряд общих композиционных схем и отдельных приемов, сформировавших облик этих зданий на ближайшее пятилетие. Архитектор - хозяин пространства. Так можно было бы определить позицию авторов всех восьми проектов. Человек в жилом пространстве. Вещь в жилом пространстве. Так можно обозначить основные проблемы, с которыми они столкнулись в ходе соревнования 1927 г.

В проекте М. Гинзбурга композиция жилого дома - гигантского архитектона - была результатом лабораторной проработки пластики простых объемов. Автор ограничил себя всего лишь двумя средствами - объемм и графикой стен. Здание приобретало деловитую элегантность корпусов безвредных предприятий в черте города. Эти же ассоциации возникали в интерьерах жилых корпусов, где царило строгое, стерильное пространство. Недаром в это время вошли в употребление такие понятия, как "оборудование жилища", "кухня-лаборатория". Простые объемы жилых элементов составлялись в жилое звено, сумма звеньев составляла жилой блок-корпус. Прямоугольность была во всем. Пространство, предназначенное для жилья, автор делил на три неравных и неравнозначных элемента не только по горизонтали, но и по вертикали, располагая каждое жилое звено в двух этажах, сообщающихся внутренними лестницами. Один из элементов - минимальное жилье на 2-4 человека - располагается в нижнем этаже; второй - помещение на 2 человека, третий, рассчитанный на одиночное заселение,- располагался по коридору верхнего этажа и мог быть присоединенным к первому. Сквозной, проходящий по всему корпусу коридор в каждом четном этаже был подобием улицы, магистрали, ведущей к помещениям, предназначенным для всех живущих в доме, - центру всей жизни этого "городка" [13]. Расположенный по принципу шарнира, соединяющего жилую и общественную части на высоте верхнего этажа, центр этот включал столовую, читальню, клуб, зал собраний [14]. Из простых жилых элементов путем комбинирования, чаще всего приращивания, образуются пространства, рассчитанные на динамический рост семьи, даже на ее индивидуальные особенности. Однако подлинным хозяином пространства мог почувствовать себя лишь человек, владевший полным жилым звеном. В его распоряжении был большой элемент жилого звена - двухъярусная комната - "резервуар воздуха", восполнявший ограниченные габариты двух других жилых элементов. Каждый, живущий в такой ячейке, мог выбирать место своего пребывания соответственно своему душевному состоянию, настроению, наконец, взаимоотношениям с членами семьи. Для тех же, кто расселялся в изолированных друг от друга элементах, жилое пространство превращалось в ту самую убогую жилплощадь, о которой с горечью писал в те годы В. Маяковский. Неравенство условий расселения в проекте М. Гинзбурга отнюдь не было случайностью, непродуманностью. Наоборот, оно было результатом дифференциации живущих, которым предоставлялись помещения для "семьи, пары, одиночек". Ко всему сложному многофункциональному сооружению, которым должен был стать в будущем дом-коммуна, М. Гинзбург подходил как градостроитель, понимая его как городское микрорасселение с зонами жилья, отдыха, обслуживания, культурными центрами. Эта же идея - создание не дома, а целого городского комплекса из повторяющегося стандартного элемента: жилого корпуса и общественных сооружений - была заложена и в проекте И. Соболева. Все здесь было построено на принципе подобия. Структура всего комплекса повторяла фрагмент модели идеального города: озелененного, со спортивными площадками, стадионом, к которому вели широкие аллеи, залами физкультуры, столовой, клубом, библиотекой, магазином, детскими учреждениями. Центр общественной жизни совпадал с геометрическим центром участка и был равно доступен живущим в любой точке. Жилая ячейка была подобием схемы организации всего комплекса - каждому члену семьи отдавалась отдельная комната, связанная с большой светлой общей комнатой - "культурным центром семьи". Автор пытался создать "дом-коммуну переходной эпохи, где еще нет абсолютной коллективизации в быту, но есть все данные для быстрого перехода на таковую". Понимая, что "коллективизированное существование" экономично, но обобществить в жилье все бытовые моменты невозможно, он вводит индивидуальные ячейки и семейные комплексы, признавая тем самым право каждого на "индивидуальную сторону жизни" [15]. Именно это, казалось бы, простое рассуждение уберегло на этом этапе архитекторов от безрассудства псевдореволюционных преобразований жилища и сделало возможным сложение особого типа жилища переходной эпохи, не утратившего своего значения до наших дней. Ненасильственное отношение к организации нового быта ощущается и в работе арх. Н. Воротынцевой и Р. Поляк, спроектировавших дом-коммуну для южных районов, где комплекс жилищ сосредоточен вокруг здания общественного назначения - "коммунального центра" (столовая, клуб, библиотека, читальня, ясли). Для сообщения между жилыми индивидуальными ячейками и общежитием на первом этаже служат открытые наружные галереи и лестницы [16]. Ту же логичную схему композиции, когда вокруг общественного центра группируется равномерно от него отстоящее жилье, представили и арх. А. Оль; К. Иванов и А. Ладинский, стремившиеся к "максимальной коллективизации жизни при максимуме экономичности постройки". Они создают развитой четырехэтажный "коммунальный центр", на первом этаже которого расположены утилитарные помещения, на втором, на уровне коридора, соединяющего все жилые ячейки,- столовая, ясли, приемная врача, прачечная, на третьем, с выходом на плоские крыши, - культурно-просветительные учреждения, на четвертом, с выходом на плоские крыши, - детские ясли, детский сад.

Во всех рассмотренных проектах в пространстве были размещены горизонтальные композиции, составленные из простых стандартных элементов - жилых ячеек. Следующую группу проектов объединяет вертикальное нанизывание или прикрепление подобных простых элементов - ячеек. Вертикали в этом случае - лестничные клетки, Коридоры-коммуникации объединяют жилые и общественные помещения. Г. Вегман все ячейки, рассчитанные на одну семью, связывает с "коммунальной частью" висячими коридорами, проходившими на уровне пятых этажей. Жителям предоставлялся выбор - они могли вести индивидуальное хозяйство или абонироваться в обслуживающих квартал учреждениях. Еще более выразительно освоено пространство по вертикали в проекте Вяч. Владимирова, где "максимально использован принцип задвигания ячейки над ячейкой". Такой прием позволил даже в спальнях смежных ячеек (в полуэтажных ярусах и при разных поворотах плана) не ставить внутренние продольные перегородки. В этом проекте наиболее последовательно воплощен принцип "составления" новых жилых домов из простейших элементов. Жилые корпуса с, коммунальными помещениями в первом этаже - сумма повторяющихся первичных "нормализованных элементов". Комбинированием их создаются разные типы зданий. Гибкость планировки позволяет назначать любое число жителей [17]. Вертикальное нанизывание жилых ячеек в корпусах, объединяющих индивидуальную и общественную жизнь дома, характерно и для проекта А. Никольского. И наконец, в проекте А. Пастернака, предлагающем чередование вертикального и горизонтального движения живущих, как бы сочетаются две рассмотренные системы отношения к пространству [18]. Коридор, перерезающий по второму этажу все лестничные клетки, объединяет "прикрепленные" к ним жилые ячейки для семейных. В то же время он связан с горизонталью помещений общежития, находящегося на том же уровне. Однако, хотя эта "динамика" передвижений обеспечивает доступность любого помещения коммунального первого этажа для всех живущих, общественная часть оказалась лишь вписанной в габариты жилища, и в структуре самого здания ее роль была не так уж значима [19].

Товарищеское соревнование ОСА весьма примечательный эпизод в истории сложения новых типов жилища в СССР. Восемь его проектов означали качественно новый этап проектирования многоэтажных домов-коммун. Участники конкурсов создавали новый жилой "архитектурный организм", согласовывая индивидуализированную семейную и коллективно-общественную жизнь, стремительно складывавшуюся в те годы. Наиболее удачные проекты представляли "целые пространственные комплексы застройки", связанные с "проблемами современного урбанизма". Не менее важным было внимание молодых проектантов к тому, что М. Гинзбург относил к "архитектурной культуре". Никто иной, а сам лидер функционалистов, основываясь именно на опыте только что проведенного ОСА конкурса, предупреждал, что "совершенное по выразительности архитектурное решение получается в процессе утилитарно-конструктивного становления не механически, не само собой, а на базе высшей квалификации архитектора... в результате умения использовать и подчинить себе все особенности и свойства плоскости, объема и пространства", цвета, фактуры [20]. В дальнейшем ходе эксперимента, при проектировании и строительстве в 1928-1930 гг. "домов переходного типа" и прежде всего известного жилого дома Наркомфина и СНК РСФСР на Новинском бульваре в Москве, и М. Гинзбург, и его сотрудники одновременно с поисками социально-экономическими неизменно ведут поиски художественно-композиционные, направленные на выявление архитектурной выразительности зданий при помощи самых простых средств [21]. Новое жилище человека становилось фактом духовной культуры общества. Целью опытного строительства была объявлена "выработка элементов жилищной культуры". Первым этапом здесь было создание архитектурного типа жилья. Именно архитектурного, ибо для М. Гинзбурга и его единомышленников "архитектурно" было синонимом "взаимодействия социальных, технических и художественных проблем". Скромность нового бытового уклада, скупость архитектурных приемов, максимальная рациональность каждого метра площади не должны были привести к ущербности социального типа западного "жилья - минимума", и уж если и вспоминали зарубежную практику, то более всего вдохновлялись пластической четкостью и пространственными построениями жилых домов Корбюзье и вслед за ним изучали подвижное жилье: вагонные купе, пароходные каюты, кабины автомобилей, салоны аэропланов.

Опытное строительство домов переходного типа было не только реализацией идей Товарищеского конкурса ОСА 1927 г. и более всего проекта коммунального дома М. Гинзбурга, но и первым воплощением идей типизации к индустриализации жилья, разрабатывавшихся во второй половине 1928 г. в Стройкоме РСФСР под руководством М. Гинзбурга [22]. Целью авторов была подготовка к недалекому будущему: индустриальному, фабричному производству жилых домов, к "монтажу", "сборке", составлению их композиции путем варьирования гибких, легких "стандартных элементов". Однако это были не только поиски средств удешевления массового строительства. Подлинный смысл работы этих архитекторов в конце 1930 г. был провозглашен в лозунге: "Создадим массовый культурный стандарт жилища". Последовавшие этому призыву московские архитекторы соорудили ряд новых, достаточно комфортабельных, иногда даже элегантных жилых домов. М. Гинзбург же и его соавторы создавали стандарт культуры массового жилья, предлагая "более высокие формы бытового уклада", который способен "освободить время и энергию трудящихся от обслуживания самого жилья для общественной и культурной работы". Были спроектированы шесть типов квартир: рационально согласованная квартира - тип А и ее варианты: А-2 - двухкомнатная, для четырех человек; А-3 - трехкомнатная, с изолированными комнатами, где в общей комнате есть спальный альков и проем для связи с кухней. Следующие типы квартир различались количеством этажей, обслуживаемых одним сквозным распределительным коридором. Отсюда - разное их пространственное расположение: в типе С - коридор связывал один этаж, в тиках D и F - два этажа, в типе Е - три. Предпочтение было отдано пока ячейке типа F. Она и стала основой структуры всех домов переходного типа. Повторялся усовершенствованный замысел проектов недавнего Товарищеского соревнования ОСА 1927 г. Теперь это была "мелкая", то есть малометражная, однокомнатная квартира для отдельной семьи. В нее попадали из светлого распределительного коридора, обслуживавшего два этажа (за счет понижения высот спального алькова и всех подсобных помещений) [23]. Претерпели изменения и дома-общежития. Тип Е-1 - шестиэтажное здание с 360 комнатами на одного человека было совершенно новым по композиции. В центре его размещены освещаемые верхним светом лестницы, связывавшие жилые комнаты и распределительные коридоры. Все шесть типов квартир были частями единой, взаимосвязанной системы, которая в случае надобности могла составить коммунальный дом, рассчитанный на самый разный состав живущих в нем [24]. Все коммунальные и культурно-бытовые помещения архитекторы Стройкома отнесли к двум категориям. Одни из них органически входили в структуру жилых корпусов, удовлетворяя каждодневные потребности: общая столовая, комнаты отдыха, ванные помещения. Другие рассчитывались на население группы жилых домов, квартала, жилого комплекса: клуб, спортивные сооружения, детский сад, ясли, прачечная. Все коммунальные и культурно-бытовые помещения архитекторы Стройкома отнесли к двум категориям. Одни из них органически входили в структуру жилых корпусов, удовлетворяя каждодневные потребности: общая столовая, комната отдыха, ванные помещения. Другие рассчитывались на население группы жилых домов, квартала, жилого комплекса: клуб, спортивные сооружения, детский сад, ясли, прачечная. Доклад М. Гинзбурга, в котором были изложены принципы типизации массового жилья, был тотчас же обсужден членами Пленума Стройкома РСФСР. Это заседание красноречиво свидетельствовало о том, что небольшая группа архитекторов Стройкома ушла далеко вперед от своих современников в самом подходе к проблемам нового жилья. Сейчас даже несколько озадачивает, что программный доклад М. Гинзбурга был многими подвергнут критике, которая была бы более уместна при изучении пояснительной записки к любому конкретному проекту многоэтажных (по тем временам) жилых домов [25]. Лишь некоторые из присутствующих - и среди них один из наиболее серьезных авторов проектов жилых поселков для рабочих, спроектированных в предреволюционные годы и в начале 20-х годов, арх. В. Воейков, - разделили воодушевление стройкомовцев, но выразили озабоченность тем, что приходится заниматься "оформлением нового быта, а где же этот быт? Его нет. Он не создан. Мы знаем, что он должен быть: мы можем сказать, какой он должен быть, но его сейчас нет и нет задания, которое отвечало бы новому быту". В этих словах В. Воейкова, призвавшего к проектированию "зданий, которые должны быть целесообразны через 50, 30-20 лет", прозвучал голос человека, еще до свершения революции верившего в силу замыслов, нередко казавшихся современникам утопическими: "Мы должны делать установку на будущее. Пусть оно невыполнимо и даже нецелесообразно в настоящее время". Не было случайностью и то, что стройкомовские проекты поддержал и представитель Главискусства Наркомпроса А. Курелла, будущий автор упомянутой брошюры о "красивой жизни", написанной им два года спустя. Он увидел в работах группы М. Гинзбурга "искания по центральному вопросу - научной организации нового, советского быта". Для популяризации этих новых идей он предлагал устроить показательную выставку по образцу недавно прошедшей Штутгартской, строительный музей, опытную станцию, а главное, "начать в ближайшем году опытные постройки для проверки всех проектов на живых людях" [26]. Подобное предложение было внесено и в Постановление Пленума Стройкома РСФСР, рекомендовавшего к осуществлению в том же 1928 г. некоторые из предложенных шести жилых ячеек, а также проверку в опытном строительстве ближайших лет ряда других типов. Эта часть Постановления и была выполнена в 1930-1932 гг., когда были возведены известные шесть опытно-показательных домов Стройкома РСФСР в Москве, Свердловске и Саратове [27]. По первоначальному замыслу весь комплекс одного из них - Дома Наркомфина в Москве был разбит по горизонтали на две половины: жилые семейные ячейки большого размера (тип К), в которых почти полностью сохранен старый бытовой уклад, и жилые ячейки меньшего размера (тип для малосемейных, бездетных супругов, одиноких) [28]. В поисках "дальнейшего, безболезненного перехода к более высоким социальным формам хозяйства живущим предлагалось необязательное, но возможное общественное питание, стирка белья, уборка помещений и пребывание детей в детском саду. Все эти виды общественного обслуживания предполагалось вынести в особый Коммунальный корпус, соединенный теплым переходом с жилым. В этом общественно-культурном центре решили разместить: спортивный зал, кухню, столовую с помещениями отдыха, летнюю столовую на крыше; детский сад проектировался отдельно стоящим. В хозяйственном дворе размещалась механическая прачечная и другие службы. Условия социального эксперимента при сооружении Дома Наркомфина в Москве были нарушены из-за незначительного количества живущих (всего 200 человек), разницы их возрастов, изоляции от прилегающего жилого района. Кроме того, часть помещений Коммунального корпуса в эксплуатации сразу же стала использоваться не по прямому назначению [29]. Однако архитектурно-художественную часть эксперимента можно было считать удавшейся. Совершенствуя тип здания, найденный им в 1927 г., М. Гинзбург пользуется теми же композиционными приемами. Вновь стали ведущими два мотива: горизонталь светлых коридоров - "магистралей" общения (четырехметровой ширины) - и вертикаль двухъярусных квартир. В композиции сопоставлены горизонтальный объем жилого корпуса с простым ритмом повторяющихся элементов и куб коммунального корпуса с одной, мелкого остекления, стеной. В отличие от дробности пространства, необходимого в жилом корпусе, коммунальный центр - единый пространственный объем, расчлененный по площади и высоте на отдельные части. Это яге соотношение пространств повторяется в семейных квартирах, где большое пространство двухъярусной комнаты - "резервуара воздуха" - противостоит, но в то же самое время обогащает и даже попросту фактически расширяет элементарное пространство спален.

Сопоставление объемов, а главное, пространственной композиции двух основных частей комплекса было не данью хорошо известному приему. Оно убедительно передавало средствами архитектуры саму новую социально-бытовую структуру сооружений. Такое же естественное архитектурное выражение нашло то, что деловито называлось "созданием высоких санитарно-гигиенических качеств жилья": сквозное проветривание, двухсторонняя освещенность. Показом светлого, радостного, чистого и ясного пространства должен был стать этот жилой дом, расположенный в парке, приподнятый на столбах над землей, увенчанный садом, цветниками, солярием и террасой на плоской крыше, дом, где временно могли даже "исчезнуть" раздвижные складные наружные стены. В процессе сооружения этого и других опытных домов переходного типа изучение всех элементов пространства и его психологического восприятия вышло из кабинетов "на натуру, оно велось во всей совокупности самых разных компонентов: площадей, высот, габаритов, освещенности, цвета, фактуры" [30]. Более всего авторы были озабочены отысканием наилучших соотношений разновысотных пространственных величин, столкновением меньших и больших из них, выявлением качеств каждой [31]. Целью их было создание у постоянно живущих в доме непрерывной смены пространственных ощущений. Свет и цвет стали средствами разнообразия зрительных впечатлений. Пространственную активность искали в эмоционально выразительной освещенности и окраске жилых помещений [32]. Пространственному расширению объема посредством системы освещения служила расположенная почти у потолка горизонтальная световая лента и холодная гамма окраски. Цвет использовался и для ориентации во внутреннем пространстве, и для функциональной покраски окружающих предметов [33]. Архитекторы вплотную подошли здесь к поискам цвето-свето-пространственных приемов, которые были продолжены при сооружении упомянутых уже опытных домов в Москве, Свердловске, Саратове [34]. В программе всех этих опытных домов, как и в только что рассмотренном жилом доме на Новинском бульваре, а также в таких проектах, как дом-коммуна арх. С. Крестина [35] и "коммунальный дом" студентов ЛИГИ К. Иванова, Ф. Терехина, П. Смолина [36], сочетались индивидуальный семейный быт, жизнь общежития, удобства временного пребывания в гостинице. В равной мере всем населявшим эти три вида жилья, собранные в одном комплексе, а нередко просто под одной крышей, предоставлялось право добровольно пользоваться организованным обслуживанием - общественным питанием, коммунальными услугами, участвовать в работе клуба и библиотеки. Такие здания должны были хоть и в короткий срок, но все же постепенно приучить к новому быту, сделать переход к нему как можно менее болезненным для разных социальных групп населения, что и раскрыто в самом наименовании этих сооружений - "переходные". Одновременно социологи, экономисты, архитекторы разрабатывали другую тему, тут же превращенную ими почти в канон жилья нового времени, противостоявший всему прошлому опыту и даже такому недавнему, как только что упомянутые опытные дома переходного типа. Речь идет теперь уже о проектах домов-коммун, которые сразу же приобрели силу громогласных манифестов, сплотивших приверженцев и вызвавших недоумение, иронию и, наконец, протест несогласных.

Сейчас представляется, что получившие печальную славу, немногие широко известные дома-коммуны, датированные 1929-1930 гг., родились в архитектурных мастерских - экспериментальных лабораториях - как результат прогнозирования недалекого будущего. Но, как это обычно случается, архитекторы лишь воплотили те принципы новой жизни, которые были незадолго до того сформулированы коллективным автором - рабочей общественностью и руководителями жилищно-кооперативных органов, обсуждены на многолюдных собраниях и вскоре приобрели силу официального документа под названием: "Типовое положение о доме-коммуне" [37]. Строгость его и неукоснительность требований, равные для всех проживающих в доме, почти сродни монастырскому уставу или правилам размещения в воинских казармах. Решившие поселиться в домах-коммунах обещали "не перевозить старую мебель и другие предметы хозяйственного оборудования", а попросту - ничего из того, что накоплено за долгую жизнь разных поколений семьи, к чему люди привыкли с малолетства, что отличает их быт друг от друга, рассказывает об их вкусах, привычках, интересах. Переезд в дом-коммуну был началом новой жизни, и память не должна была хранить ничего, что этому могло бы помешать. Первые же строки "Положения" говорили о том, что "дом-коммуна организуется в целях обобществления быта трудящихся". В последующих разъяснялось: "...обобществлению... подлежат в первую очередь... воспитание детей... питание, стирка и удовлетворение части культурных запросов". Планировка дома-коммуны должна была "предусматривать возможность коллективизировать" быт трудящихся, поэтому жилая ячейка рассчитывалась на одного и не более чем на двоих. Она была лишь "местом для сна, части отдыха и умственной работы". Особо оговаривалась "максимальная близость расположения детского сектора" и легкость общения детей и родителей, для чего он соединялся теплым переходом с жилыми корпусами взрослых и вся его работа "тесно увязывалась с жизнью, производственной деятельностью родителей и всего населения дома-коммуны". Хотя об удовлетворении культурных запросов в "Положении" речь шла вслед за организацией питания и стирки, нетрудно убедиться, что оно более всего направлено именно на создание, как тогда говорили, "очага культурной жизни" и этой цели служит все, вплоть до такой меры, как "внутреннее самоуправление" [38]. Составители "Положения" вдохновлялись идеями каждодневного и действенного просветительства. При этом подразумевалось, что система обслуживания сложится сама собой, продиктованная потребностями нового бытового уклада, и прежде всего "полной коллективизацией всего питания жильцов на основе самодеятельности и самообслуживания членов коммуны, не занятых на производстве". Они ориентировались на однородный состав вселяемых в дом-коммуну, определяя его в словах "рабочие и рабочая молодежь" и заботясь, чтобы "не менее 90% были рабочие от станка... стоящие на очереди к получению жилплощади и согласившиеся со всеми пунктами "Положения о доме-коммуне". Эти люди обязывались в течение одного года ликвидировать неграмотность свою и членов своей семьи, а также "бороться со всякими проявлениями пьянства, хулиганства, религиозностью, грубостью, некультурностью и другими остатками старого быта", соглашались с запретом "вселять в дом пьяниц, хулиганов". Они же брали на себя обязанности агитаторов за переустройство быта в окружающих домах, на фабриках, заводах и в учреждениях, где они работают, "словом и примером". Вся жизнь дома-коммуны была рассчитана на участие в ней всех без исключения живущих, которые делились на две неравные части - занятых на производстве и внутри дома. Эта вторая группа жильцов работала в библиотеке-читальне, в культурных уголках, кружках, устраивала вечера самодеятельности, лекции, доклады, экскурсии, коллективное посещение театров. Но, главное, - с помощью студенчества они должны были постоянно заниматься самообразованием - готовились на рабфаки, в вузы. Вклад каждого неработающего на производстве в организацию быта дома-коммуны учитывался в специальных табелях с зачислением его в бюджет семьи по определенным нормам. При этом имелся в виду труд, заменяющий наемную силу извне. Во всех других случаях определялась "общественная активность". В самом доме велась пропаганда личной гигиены, "прорабатывались вопросы наиболее целесообразного" проведения отпусков.

Предполагался и "охват всего населения дома физкультурой" (зарядки, закалки, спорт). Само слово "физкультурник" в те годы заменило старомодное "спортсмен". Не спортсмен - человек, профессионально занимающийся спортом, а несущий физическую культуру в массы [39]. Такую обширную программу новой жизни нельзя было приспособить к структуре доходного дома с обслуживанием. Здесь не было места реорганизации, а требовалось только небывалое, новое. В ней была предопределена композиционная схема непривычного еще, но весьма определенного типа жилища. Главное в нем - четкая функциональная, а потому и пространственная дифференциация всех частей. В основе ее - равенство всех живущих в доме-коммуне. Каждому - кабина для сна, доля в помещениях для занятий, место ребенку в детском секторе. Для каждого - равное расстояние до общественного центра и всех обслуживающих учреждений внутри дома. Однообразие композиций всех известных домов-коммун - результат строгого следования их авторов программам, лишь в деталях отличающимся друг от друга. Даже когда автор одного из ранних проектов, арх. В. Лавров, учредитель АРУ, последовательно воплощая программу этого объединения, стремится найти в доме-коммуне пространственную систему ритмических рядов, вывести пространственно-геометрические закономерности нового типа сооружений, он предлагает все ту же схему сочетания метрического ряда стандартных элементов, где, в отличие от пространственной концентрации индивидуального жилища, дается расчленение сооружения в соответствии с различными жизненными функциями, сосредоточение каждого из них в определенном месте при пространственной изоляции всех жилых помещений. Во всех проектах домов-коммун 1927-1931 гг. ощущается канун эпохи индустриализации строительства. Все было подготовлено к ее наступлению; набор, монтаж, сборка стандартных элементов, непрерывность и даже бесконечность их пространственной композиции; новая тектоническая система композиции фасадов, рождавшаяся в четком соответствии с внутренней планировкой и имитировавшая пока что с помощью кирпича железобетонные простенки, а с помощью простейших деревянных рам - алюминиевые переплеты. Дома-коммуны, эти идеальные архитектурно-социальные модели человеческого общежития в самом широком значении этого понятия, должны были стать овеществленными утопиями временной театрализации новой жизни первых лет революции. В повседневном быту их будущих жителей как бы объединились и дух "общественных трапез" первых революционных празднеств, и обстановка репетиций несложных массовых спортивных выступлений, и самодеятельных агиттеатров, и настойчивая пропаганда знаний средствами литературы и изобразительного искусства для одоления невежества. Праздничность повседневности должна была стать лейттемой этого "дива дивного, коллективного" [40]. Путь к ней лежал через избавление человека от тягот быта, через разумную организацию досуга. Слова "разумная организация" вслед за социологами, экономистами и инженерами - создателями системы научной организации труда (НОТ) все чаще произносили архитекторы и студенты архитектурных факультетов. Научная организация быта стала для них таким же обязательным лозунгом, как НОТ для тех, кто заботился о повышении производительности труда. В 1928 г. студент Сибирского технологического института И. Кузьмин, изучив жизнь рабочих Анжеро-Судженского каменноугольного района, предложил систему, смело названную им даже "научной организацией быта" рабочих-шахтеров, ставшую впоследствии на десятилетия хрестоматийным примером вопиющего искажения идеи коллективизации жилища. Через два года сам автор сопроводил публикацию проекта на страницах "Современной архитектуры" предупреждением, что его проект должен быть рассмотрен как условная схема расхода времени каждого жителя дома-коммуны для определения "архитектурной организации Коммуны" [41]. В отличие от деятельности А. Гастева и других сотрудников Центрального института труда, вводивших НОТ и пристально изучавших взаимоотношения человека и машины, Н. Кузьмин был занят пространственной организацией среды, в которой живет человек. Метод автора сводился к жесткому расчленению жизни человека вне производства на ряд, как тогда говорили, потребностей, процессов, функций. Они легко укладывались примерно в восемь-десять: 1) отдых - сон, 2) отдых, требующий тишины и изоляции, 3) отдых, связанный с движением и шумом, 4) индивидуальная работа (умственная), требующая тишины и изоляции, 5) коллективная работа, 6) воспитание детей, 7) питание, 8) коммунальное обслуживание [42]. Считая, что "новый человек - сильный, бодрый человек, общественник, не может вырасти в мещанской среде квартиры", Н. Кузьмин резко протестовал против теорий постепенного перехода от индивидуального (квартирного) хозяйства рабочих к коллективному. Применив функциональный метод к жилой архитектуре, он расчленил "бытовой процесс" на основные семь разделов: 1) отдых, сон, восстановление сил, 2) питание, 3) половая жизнь, 4) воспитание детей, 5) культурное, физическое развитие, 6) хозяйственное и санитарно-гигиеническое обслуживание, 7) медицинское обслуживание, личная гигиена, питание. В переводе на архитектурную организацию дома это означало (за вычетом часов, проведенных на производстве): 8 часов - пребывание в спальных комнатах (сон и мертвый час), 4 часа - пребывание в клубном центре, 3 часа - в обслуживающих помещениях и столовой. Из всех составных бытового процесса самой архитектурно неинтересной для автора оказалась такая вынужденно пассивная часть, как сон, требовавший изолированных помещений. И Н. Кузьмин решительно написал: "В доме-коммуне рабочие спят в спальне, а живут в культурном центре", который находится на равном расстоянии от всех жилых корпусов и служит ядром всей композиции из повторяющихся и типовых элементов - зданий. Вставая в 6 часов утра по сигналу радио, коммунары за пять минут могли убрать свои спальни и приступить к гимнастике. Заметим, что наименование "семейные" по отношению к "коллективному жилью" Н. Кузьмина звучит достаточно неточно, так как автор специально заявлял, что "семьи в обычном понимании этого слова не существует. Дети живут самостоятельно", изредка общаясь с родителями. Но и слово "родители" он определял особо - как прежних "мужа" и "жену", как бывший "семейный костяк". Их отличала от остальных членов коммуны лишь возможность пользования двухместной спальной кабиной [43]. Как и взрослые, дети от младенцев до подростков сгруппированы по возрастам. Для общения с родителями отведены специальные часы, и даже такое проявление родительских чувств, как ласка, оказалось включенным в раздел "воспитание детей" наравне с кормлением, прогулками и беседами. Жизнь дома регулировалась выборным Советом коммуны. Техницистские увлечения тех лет продиктовали автору и современные средства руководства жизнью коммунаров - оно осуществлялось по радио и телефонам. Этим конкретным предложением заканчивал автор свое пояснение к проекту. "Научная организация быта" (НОВ) противопоставлялась Н. Кузьминым "определениям архитектуры как искусства, основанного на интуитивной, вдохновенной деятельности архитектора, направленной на создание абстрактных художественных форм", и утверждалась как "наука по классовой организации производственно-бытовых процессов людей материально-техническими средствами". Однако в соответствии с духом времени Н. Кузьмин, явно знавший об опытных исследованиях, проводившихся М. Гинзбургом в Стройкоме РСФСР, включает в число проблем НОБа психофизиологические исследования восприятия архитектуры жилища в зависимости от освещения, цвета, объема, фактуры. Он придает значение этим вечным средствам в связи с "эмоциональной стихией общественного человека", которая формируется пролетарскими архитекторами не "украшением зданий скульптурой, орнаментами", а именно воздействием этих чисто архитектурных приемов. Тема строгой радости пролетариата выдвигается им как антитеза архитектуре прошлого. Н. Кузьмин, которого, казалось бы, справедливо можно обвинить в пренебрежении к духовному миру коммунаров, выдвигает требование "организации эмоций человека". Для него процесс жизни вне труда был продолжением производственного, и эта механистичность лежала в основе всего его проекта. Даже трактуя вопросы воздействия на человека средств архитектуры, он все время оценивает результаты по аналогии с повышением производительности труда. Н. Кузьмин отнюдь не был одинок в своем стремлении приложить график производственных процессов к организации нового бытового уклада. В те годы всех захватывали непривычные слова "комбинат", "конвейер", "темп". На архитектурных чертежах появилось никого не удивлявшее наименование: "жилой комбинат" - жилье наиболее совершенного типа, способное в корне изменить жизнь всей рабочей массы. Поэтому все попытки добиться удешевления . строительства за счет сокращения обобществленной площади до полутора метров на человека при увеличении площади спальной кабины на одного до 9 кв. м, а для двух-трех - до 12-15 и даже 18 кв. м были восприняты сторонниками реконструкции быта как отступление от самой идеи внедрения социализма в повседневную жизнь. Они решительно высказывались за ограничение площади индивидуальной спальни до 5-6 кв. м при минимальной площади общественных помещений на одного живущего, равной 3 кв. м [44]. Архитекторы, воплощавшие идеи нового расселения, были убеждены, что центром организации быта в жилых комбинатах должна стать обобществленная часть, где каждый "учится, жить общественной жизнью". По их мнению, это не противоречило "максимальному простору развития индивидуальности каждого человека", так как "развитие этой индивидуальности будет двигаться не обособленно, не в отдельных комнатах, а именно в коллективе, ибо, только соприкасаясь с другими себе подобными, человек может развивать свою индивидуальность, развивать свою личность" [45]. Как известно, в 1929 - начале 1930 г. для Сталинграда и Новокузнецка такое жилье "последовательно социалистического типа" было разработано братьями Весниными. В основе этих проектов был все тот же принцип набора из повторяющихся элементов жилых корпусов, детских учреждений, теплых переходов и их сочетание с "главным ядром" композиции - общественным центром на главной оси, в геометрическом центре участка. В проекте жилого комбината для Сталинграда, собственно, предлагается схема замкнутой застройки большого городского квартала, подобная той, которая применена Н. Кузьминым. Смысл ее - в самих синонимах понятия "комбинат". Это буквально соединение, сочетание, объединение, однако композиционно весьма примитивное, развитого "Корпуса коллективного обслуживания" со всеми составными частями комплекса [46]. Гигантомания, свойственная времени, привела к тому, что главная площадь участка, на которой размещена спортивная часть общественного центра (зал для спорта и плавательный бассейн), запланирована по ширине почти равной московской площади им. Свердлова. Однако ни этот размах, ни обширная программа, ни даже озеленение участка и наличие грандиозной спортивной площадки не способны были преодолеть старомодную регулярность всего планировочного замысла. В этом отношении дома-коммуны, из которых составлен проект планировки города Кузнецка, дают большее ощущение пространственности композиции. Достигается это сочетанием симметрии размещения общественного центра и элементов строчной застройки с ее непрерывностью и как бы незаконченностью. Каждая коммуна была запроектирована на 1110 человек (870 взрослых, 100 детей школьного и 140 детей дошкольного возраста), которые расселялись в четырех жилых четырехэтажных корпусах. В отличие от рекомендаций по сооружению "жилых комбинатов" авторы увеличивают площадь на одного живущего в них до 9 кв. м, на двух семейных - до 15 кв. м. В центре жилых корпусов - двусветные помещения общественного пользования, выходящие на открытые террасы. На озелененных участках - цветники, скверы, спортивные площадки [47]. Основная система связи всех ячеек - коридоры, всех сооружений - теплые переходы, что стало вынужденным приемом при проектировании домов-коммун с большим количеством живущих. Известно, что наибольшие трудности авторы проектов испытывали из-за выбора системы путей сообщения между отдельными частями комплекса жилых комбинатов и домов-коммун. Так, арх. И. Голосов, например, предложил для того же Сталинграда грандиозное жилое здание - коммуну протяженностью более половины километра и вмещавшую более 2000 человек.

Антитезой таким замыслам были утверждения крайних дезурбанистов, провозгласивших лозунг об изолированном жилище для каждого трудящегося и рассматривавших именно этот тип жилья как "жилой комбинат", потому что человеку в нем были предоставлены все виды обслуживания, вплоть до культурного. Компромиссом были проекты жилых комбинатов на 500-600 человек, на 170 и 32 человека [48], группировка небольших комбинатов всего на 350 живущих в комплексы из 6 или 12 корпусов, как это предложил арх. Л. Чериковер, проектируя один из поселков для Сталинграда.

Некоторым итогом практики проектирования жилых комбинатов была "Программа на составление эскизного типового проекта жилого комбината", составленная в январе 1930 г. в Управлении Мосстроя [49]. Он мог быть запроектирован "как отдельная единица" или "как группа корпусов на определенном квартале", по неизменно должен был состоять из трех видов помещений: жилье для взрослых, общественное обслуживание, детские секторы. Жилые корпуса или группа их включали жилые ячейки - спальни площадью от 5 до 9 кв. м, предназначенные для каждого живущего, но с возможностью их объединения - попарного или в 2-3-4 ячейки. Жилые комнаты предполагалось оборудовать стационарным набором мебели: кровать, стол, стулья, полка для книг, шкаф для одежды, умывальник. Общественные помещения располагались либо в центре комбината, либо при отдельных жилых корпусах. Состав их был расширен по сравнению с уже рассмотренными конкретными проектами и включал: почту-телеграф, телефонный узел, справочное бюро, парикмахерскую, продажу мелкого ширпотреба, книжные киоски, комнаты для индивидуальных занятий (музыкой, прикладными искусствами, наукой) [50], комнаты для групповых занятий [51], читальный зал с книгохранилищем, зал физической культуры с бассейном для плавания, солярием, подсобными комнатами, красный уголок, помещения врача и изолятор, столовую-распределитель с залом-кафетерием [52], буфеты, прачечную [53]. В некоторых случаях, если позволял участок, проектировался зал для общих собраний и кино [54]. Детский сектор состоял из помещений ясель, детского сада, интерната для школьников. В программе население было строго дифференцировано по возрастам, и престарелым жителям выделялись особые помещения. Дети, как это уже установилось, жили отдельно от родителей. Однако в программе прозвучала забота о необходимости постоянного общения детей и родителей. Причиной тому были не сентиментальные мотивы, а стремление "воспитание детей строить в тесной увязке и под влиянием производственной и общественной жизни взрослого населения при возможно более полном участии и контроле со стороны трудящегося коллектива". Таким образом, речь шла о связях детей не с родителями, а со всем взрослым населением, хотя в программе специально указывалось на необходимость полного и легкого общения родителей со своими детьми, что отразилось в требовании связать детский сектор теплыми переходами с корпусами взрослых.

В разгар самых бурных споров о вместимости и составе обобществленного жилища сотрудники Стройкома РСФСР, архитекторы М. Барщ и В. Владимиров создают свой известный проект-манифест на тему "Дом-коммуна", представив эту идею в наиболее чистом и законченном виде графического эксперимента. Пожалуй, трудно найти еще один пример такого соответствия манеры выполнения проекта тому пониманию нового социального типа жилья, жилья с полной коллективизацией быта, которое было свойственно современникам в недолгую пору увлечения домами-коммунами. Подчеркнуто аскетическая корбюзианская графика, полностью лишенная стаффажа, представляла этот комплекс для 1680 человек необитаемым, незаселенным, как бы всего лишь заинвентаризированным накануне дня открытия и сдающимся по описи, составленной из семи пунктов Тезисов ОСА по жилью, принятых весной 1929 г. на Первом съезде объединения. Аксонометрии, перспективы и поэтажные планы прямолинейно иллюстрировали "научную организацию производственно-бытовых процессов и их максимальную коллективизацию". Вся жизнь коммунаров после тщательного анализа была сведена к основным функциям: "1) отдых, сон, восстановление сил; 2) питание; 3) половая жизнь; 4) воспитание детей; 5) культурное развитие; 6) санитарно-гигиенические отправления, обслуживание". Последний, седьмой пункт предусматривал "медицинский надзор и контроль" [55]. Около двух десятков опубликованных листов изображали большие, чаще всего двусветные залы - рекреации, а точнее, наполненные светом и воздухом пространства, предназначенные для коллективных занятий и отдыха. На одном чертеже была представлена спальная кабина. Разумнейшая ее планировка и особенно оборудование могли легко сравниться с целесообразностью использования малого пространства в каютах и купе. Не только характер изображенного, но и само количество чертежей раскрывает замысел авторов сделать главными в доме-коммуне "максимально оборудованные обобществленные помещения": столовую, общие залы коллективного отдыха, читальни-библиотеки, залы для физкультуры, детские помещения, ясли. Индивидуальные спальные кабины, "комнаты индивидуального пользования для отдыха и научной работы" были отнесены ко второстепенным элементам комплекса [56]. В неразрывно связанном комплексе неотделимых друг от друга помещений, обслуживающих всю коммуну и все потребности каждого коммунара независимо от возраста, видели они новое социальное качество дома-коммуны, "единого коллективного хозяйства" [57]. Здание предложено было расположить на большом, хорошо озелененном участке и расчленить на три основные части: корпус взрослых, корпус школьников, корпус дошкольников. Крестообразная планировка сооружения естественно делила всю территорию дома-коммуны на четыре неравные части: корпус дошкольников был связан с озелененным партером, с игровыми площадками. Школьникам предоставлялся огород, фруктовый сад, биологический уголок и, конечно, свои площадки для игр. Большая часть земли отводилась парку для отдыха и прогулок всех взрослых. И, наконец, спортивный сектор включал: футбольное поле, беговую дорожку, теннисные корты, зоны легкой атлетики. Центром его был павильон физкультуры, крытым переходом связанный с корпусом школьников. Сооружение, поднятое на столбы в большей части первого этажа, органично сочеталось с окружающей средой. Четыре нижних этажа корпуса взрослых заняты были общественными помещениями: гардеробами для верхней одежды, столовой для взрослых и школьников с конвейерной лентой для подачи пищи вдоль столов и со световой сигнализацией, комнатами отдыха и занятий с выходом на веранды и плоские крыши, библиотекой. В шести верхних этажах - индивидуальные спальные кабины по 6 кв. м, которые в случае надобности легко объединялись попарно. В каждой из них - душ, стенной шкаф, стол, откидная кровать [58]. Подробно разработанный, проект этот должен был стать основой "опытно-показательного дома-коммуны (квартала-коммуны)", намеченного к постройке в 1929-1930 гг. Его вместимость увеличивалась до 5000 взрослых и 3000 детей [59]. Для коммунального обслуживания отводилось особое здание (фабрика-кухня, столовая-ресторан, буфет, прачечная, починочная, баня), непосредственно связанное с жилыми корпусами. Предусматривалось также "полное культурное обслуживание жильцов", для чего сооружался зал для гимнастики, зал для собраний, лекций, кино (с клубной сценой), библиотека-читальня, игротека (шахматы, бильярд и др.), спортивные площадки и стадион. В клубе проектировалась столовая-ресторан. Программа комплекса расширялась по сравнению с предшествующими проектами устройством почты, телеграфа, сберкассы, радио, а также небольшого универмага - распределителя промтоваров. На той же территории размещался "единый диспансер". Весьма примечательно, что при обсуждении программы этого грандиозного замысла впервые после составления "Типового положения о доме-коммуне" в 1928 г. не только зашла речь о строгой дифференциации всех живущих по возрастам, но и было обращено внимание на то, что "заселение дома должно производиться лицами, по возможности однородными по социально-идеологическому составу", а при проектировании жилых корпусов для взрослых рекомендовалось "исходить из того, что строится жилище не для семьи, а для отдельных лиц, идеологически близких между собой" [60]. В "Типовом положении" под однородностью подразумевалось заселение домов-коммун только рабочими. Как свидетельствует состав помещений в проекте дома-коммуны Стройкома РСФСР, население его могло принадлежать к различным социальным и профессиональным группам. Однако это важное условие не было проверено в эксплуатации - проект не осуществили. Эксперимент не состоялся. В Ленинграде, где на ул. Рубинштейна был построен А. Олем, К. Ивановым и А. Ладинским подобный дом-коммуна, неправильное использование его было губительным не только для тех, кто в нем поселился, но и для пропаганды самой идеи создания этого нового типа жилья, которую долго еще осмеивали не только в архитектурных кругах [61].

Небольшой проектный и совсем ничтожный строительный опыт, касающийся сооружения домов-коммун, заставляет ввести в оценку их такой серьезный и, возможно, Наиболее объективный критерий, как характер заселения, определяемый составом живущих. Необходимо отличать дома-коммуны с постоянным населением от студенческого дома-коммуны, предназначенного для временного, хотя и достаточно длительного пребывания. Психологическое состояние обитателей их настолько разнится, что позволяет отнести эти сооружения к различным типам. В одном из них неповторимость любой сложившейся человеческой натуры неминуемо приходит в столкновение со строгой регламентацией частной жизни каждого члена коммуны. В другом - пора становления личности помогает преодолеть это запрограммированное вмешательство, которое даже облегчало трудный быт студентов 30-х годов. Такие помехи для создания многосотенной "семьи", подчиняющейся единому ритму конвейера коллективной жизни, как неоднородность состава ее членов, попросту исчезали в коммунах-общежитиях студентов.

Автор опытного студенческого дома-коммуны, арх. И. Николаев, справедливо был убежден, что именно в таком "жилье открываются наиболее благоприятные возможности для создания жилья коммунального типа. Общность интересов в занятиях и в отдыхе, социальный состав и возраст являются как нигде более родственными", а потому должны были "дать крепкую спайку коллективу" в 2000 человек. Общность жизни членов студенческой коммуны и действительные потребности, а не только пропаганда нового быта привели к созданию в ней большого общего зала для занятий с библиотекой-читальней, помещения для многих кружков и отдыха. Не вызывала здесь сомнений и рентабельность столовой, необходимость спортивного зала. Само собой разумелось устройство изолятора, прачечной и даже очень небольшого детского сектора. В этом комплексе пять лет должны были жить бодрые, здоровые, деятельные люди, не теряющие ни минуты на тяготы быта, организованного архитектором с четкостью непрерывно действующего транспортного устройства. Вряд ли они могли привязаться к своему временному дому, слишком гигиеничному, слишком целесообразному, а потому даже утомлявшему. Их путь в него начинался в санитарном корпусе, примыкавшем к середине спального, где в раздевальне с индивидуальными шкафчиками для личных вещей каждый коммунар принимал душ, переодевался в ночной костюм и следовал в свою спальню-кабину, в которой были только две кровати, иногда установленные одна над другой, два венских круглых табурета и бетонный подоконник, причисленный автором к мебели, ибо он заменял стол. Сон обитателей, естественно, был отнесен к жизненным процессам, происходящим в доме и требующим совершенствования. Для организации "сна-зарядки", "сна-отдыха" необходим был чистый воздух, солнечные лучи, "вычищенное и лишенное ненужной мебели и других предметов, порождающих пыль, испарения и бактерии" помещение. Им ежедневно и завершался путь каждого члена коммуны, подобный непрерывно движущейся ленте. На больших отрезках ее, в коридорах он мог примкнуть к тем, кто в несколько смен утром и вечером выходил на зарядку. Коридоры же приводили его в залы для занятий, в столовую, спортивный зал, солярий и, наконец, в "медицинскую группу" с антропометрическими кабинетами. Большие светлые залы для занятий, вестибюль, фойе, столовая дают ощущение простора, залитости светом, насыщенности воздухом. Однако это ощущение рождают рисунки-эскизы автора проекта. В сооружении же все поражает скорее нарочитым нигилизмом. Так случилось, к примеру, в интерьере зала "для занятий, намеренно уподобленного автором цеху, где в атмосфере духовной сосредоточенности за станками-столами ежедневно вырабатывается особая продукция - знания. В отличие от обобществленных помещений кабины для индивидуальных занятий и для сна как бы лишены пространства, обладая лишь минимальной площадью и кубатурой.

Напряженная динамика временного жилья, тем не менее не лишавшая его надежности размеренной благоустроенной жизни, присуща и ныне почти забытым проектам студенческого дома-коммуны, поступившим на конкурс, проведенный в 1929-1930 гг. в Ленинграде. Он был частью методологической и исследовательской работы студентов и преподавателей [62]. Как и организаторы почти одновременно проходившего конкурса на дом-коммуну в Ленинграде, о котором речь ниже, авторы проектов студенческого дома-коммуны следовали выдвинутому ими же лозунгу: "архитектор не только проектировщик и конструктор, но еще и организатор той жизни, тех процессов, для которых предназначается его проект" и цель его - отразить "новые социальные сдвиги в быту пролетариата".

Тема "Дом-коммуна" приобретала особый смысл "в борьбе за классовую архитектуру". В Ленинграде на рубеже 20-30-х годов именно она столкнула архитекторов-приверженцев старого и "передовую молодежь архитектурных вузов", последователей ОСА и ВОПРА, посягнувших на духовные традиции прошлого - да еще в такой косной области, как архитектура жилища. Они выдвинули свою "методику работы над социально-новыми объектами", заключавшуюся во "внимательном изучении заказчика, его социально-бытовых укладов в конкретной обстановке с учетом диалектического развития их" [63]. За этой, как всегда, усложненной лексикой вопровцев - организаторов конкурса, скрывались такие простые и как будто сами собой разумеющиеся стадии проектирования, как выработка задания, составление проекта, обсуждение его.

На каждом из этих этапов в работе архитекторов участвовали сами заказчики - студенческая общественность, что становилось почти обязательным для тех лет [64]. Публикация материалов двух ленинградских конкурсов в 1931 г. предварялась статьей А. Чалдымова, одного из их организаторов и авторов наиболее интересного проекта. Она посвящалась "созданию типа жилища реконструктивного периода" как части "материально-вещественной среды... где протекает большая часть бытовых процессов", а потому должной соответствовать "вновь нарождающимся процессам социалистического быта". Сложение этого нового типа жилища происходило "на основе новой структуры общества, на основе технико-экономических возможностей", поэтому оно "должно (было) ярко выражать классовую целеустремленность пролетариата и, будучи одной из важнейших предпосылок реконструкции быта на социалистических началах, тем самым способствовать выполнению поставленных пролетариатом как классом исторических задач". Новый тип жилья предполагал коренные изменения старой семьи и возникновение "социалистических семейных отношений". "Новая семья" определялась как "объединение трудящихся, соединенных как чисто товарищескими, дружескими, так и родственными, интимными и другими связями и отношениями; объединение, имеющее общую классовую целеустремленность". Она становилась "бытовым ядром", "первичной бытовой единицей". Из них составлялись большие "бытовые коллективы" и организации - "бытовые объединения" - "элементы города социалистического порядка". Новое жилище призвано было "создать наилучшие условия для познания друг друга, условия, стимулирующие взаимное общение, взаимную связь и так называемый социальный контакт, в результате чего только и возможно взаимное доверие и товарищеская ответственность, без которых немыслимо существование бытовых коллективов". Однако объединить людей должен был не столько каждодневный коллективный быт, сколько духовная близость, обмен опытом, передача знаний и навыков, "развитие пролетарского творчества" в кружках и студиях - все то, что со времен утверждения первых статутов домов-коммун включено в пункт "повышение общей культурности", а в работах ленинградских студентов теперь логично привело к проектированию специальных помещений для выражения массового настроения". Но, декларируя искоренение индивидуализма, они стремились в новом жилище реализовать все возможности для "наилучшего интеллектуального, гармонического развития личности". В статье А. Чалдымова в манере тех лет, прямолинейно были сформулированы требования к художественно-образному воплощению всех идей, составлявших сущность домов-коммун: "в отношении психо-эмоционального содержания оформление жилища, как внешне, так и внутренне, должно быть созвучно элементам эстетики нашей эпохи, выражения борьбы и великой стройки, жизнерадостности, четкости, простоты, ритмичности и т. д.". Было совершенно очевидно, что такое жилищное строительство может быть только типовым и стандартным. В "Требованиях и предпосылках социалистического жилища" в расширенном виде повторяются тезисы авторов ранних проектов домов-коммун, однако с оговоркой, что "ни о каких административных мероприятиях по внедрению нового быта, без полного на то согласия "заказчика", в условиях переходного периода не может быть и речи". Они сводились к максимально возмож-ному обобществлению обслуживания бытовых нужд для "раскрепощения женщины от домашнего рабства" и "психологического равенства ее", а также для разрешения "проблемы рабочих кадров". Серьезная статья А. Чалдымова не могла не отразить наиболее острые проблемы, составившие главное содержание дискуссии 1929-1930 гг. о социалистическом расселении. В ней, как и в самих конкурсных проектах, отчетливо улавливаются и голоса сторонников всеобщей и немедленной урбанизации с их предложениями покрыть всю страну грандиозными "жилыми комбинатами", и предложения дезурбанистов, видевших будущее жилищной архитектуры в мобильности, технической оснащенности и изолированности мелких бытовых ячеек. Не забыта была и схема социальной организации нового типа жилья, изложенная в "Положении о доме-коммуне" 1928 г.

По характеру архитектурного воплощения структуры новой социальной организации жилища все проекты ленинградских конкурсов были отнесены к трем типам, близким к той или иной трактовке нового расселения. Одна группа авторов проектировала жилые комбинаты для "единой семьи" из 1000-2000 человек - элементы будущих компактных, экономичных, благоустроенных городов. Обозначив этот тип домов-коммун как "концентрированный" и упрекнув авторов их в вульгаризаторстве, А. Чалдымов противопоставил им другой тип домов-коммун, названный им "расселенческим". Авторы их более всего были обеспокоены принудительной близостью людей в "благоустроенных казармах", где каждый из них неминуемо превращался бы в "человека-машину". Их заботила "связь с природой", поэтому они предлагали отдельный домик - мелкую, бытовую ячейку для одного, пяти и более коммунаров - окружить своим садиком и огородом. Будущий соцгород виделся им состоящим из этих первоначальных бытовых элементов. Они считали возможным "коллективизировать сознание масс", избегая их сосредоточения. Предпосылки развития свободной личности они усматривали во внедрении достижений науки и техники в жизнь каждого коммунара, который мог пользоваться не только совершенным транспортом, но и радио, телевизором, не покидая своего жилища, где для "культурно-хозяйственного обслуживания" создавались специальные помещения. Авторы этого типа домов-коммун, по существу, проектировали "отдельные домики - квартиры, жилища индивидуалистического порядка... с незначительными культурно-общественными центрами", делая невозможными новую организацию детского воспитания и системы обслуживания, усложняя и удорожая городское благоустройство.

Опыт существовавших уже бытовых коммун, а также обсуждение проектов нового жилища в рабочих клубах Ленинграда подтверждали целесообразность третьего типа структуры социалистического жилища, как будто бы снимавшего противоречия, свойственные и первому, и второму типам домов-коммун. А. Чалдымов именует этот третий тип жилища "ступенчатым". По мысли авторов, в нем должны были создаваться условия для "организации крепкого коллектива органически спаянных индивидуумов", "развития первоначального бытового ядра - вновь нарождающейся семьи социалистического порядка", "объединения бытовых ядер в один крупный бытовой коллектив" "наилучшего обслуживания каждого трудящегося в отдельности и всего коллектива в целом". При этом "создавались предпосылки для лучшего изучения друг друга, самокритики, доверия" [65]. За бытовую единицу был принят коллектив в 35-50 человек, постепенно укрупнявшийся до 180-200 человек, затем до 400- 500 человек и т. д. Наконец, эти единицы складывались в коллектив, насчитывавший до 2000 человек, который и был основным элементом соцгорода. Несмотря на то что определение количества членов первичного и последующих бытовых ядер было несколько случайным и не всегда убедительным, сама идея "ступенчатости" признавалась принципиально правильной, так как на любой из них объединению людей "соответствует группа помещений и взаимная организация их, учитывающая задачи и специфические стороны каждой такой единицы и всего коллектива в целом" [66].

Рассматривая материалы двух ленинградских конкурсов только лишь по признаку социальной организации нового жилища, их первый исследователь отдал явное предпочтение "ступенчатому типу" домов-коммун. Проблемы восприятия их как произведений архитектуры, или, как тогда выражались, "зрительно-художественные", не входили пока что в круг его, да и не только его, внимания. Для этого еще не наступило время. Пока было важнее оценить их социальное качество - структуру предлагаемой ими новой жизни. Даже пространственное воплощение программы понималось еще весьма узко - как "взаимоувязка всех необходимых помещений", как "генеральная планировка", выбор которой, как и все остальные средства композиции, подчинялся известному тогда девизу: "Минимум затрат - максимум эффекта". Однако, вспоминая в наши дни эти. почему-то необъяснимо забытые, конкурсные проекты рубежа 20-30-х годов, можно увидеть в них и желание воплотить строгую программу в пластически выразительные пространственные композиции. Это и прием объединения в комплексе прямоугольного, круглого и полукруглого объемов, которые соответственно отводятся спальным корпусам, общественному центру, детскому сектору. Иногда естественно возникала новая пластическая символика. Как и в проектах братьев Весниных для Кузнецка, протяженный узкий жилой корпус и перпендикулярно примыкавший к нему элемент - общественный центр вызывали в памяти романтические знаки эпохи - самолеты. Генпланы и аксонометрии таких проектов выглядели, как условные изображения аэродромов, на поле которых в особом порядке расположились монопланы и планеры. Чаще всего у авторов не было стремления к такой привнесенной образности. Но в их проектах и сооружениях, почти всегда составленных из очень определенных, жестких, прямоугольных, геометрических элементов, появилось такое, необычное для жилищной архитектуры, свойство, как динамика: сдвиги объемов, поставленных под различными углами друг к другу и к общественному центру. В центростремительной композиции одного из проектов как бы запрограммирована будущая эмоциональная атмосфера каждодневной жизни "коллективного героя" - коммунаров: пространственно развитая, необычная по конфигурации, общественная часть и слишком деловитые жилые корпуса, находящиеся в простом соотношении с окружающим их пространством. Сам образ пространства будущего оптимистического, светлого города-коммуны, коллективного дома-города иногда подменялся чисто количественным его выражением - огромными площадями внутренних и парадных дворов. При этом оно неизменно лишалось той стремительной урбанистической энергии, которая только и была способна преобразовать гигантски увеличенные пространства вокруг жилых комплексов в просторы нового соцрасселения. Поиски выразительной композиции дома-коммуны нередко приводили к усложненной конфигурации всего комплекса, составленного из простейших элементов, но расположенных в нарочито сбитых, якобы разнообразных ритмах [67].

В проектах жилища 1927-1932 гг., не раз жестоко критиковавшихся в течение последующих четырех десятилетий за вульгаризацию, с трудом постигаются некоторые ценности художественного опыта тех лет. Это прежде всего относится к построению пространства единого, но сложного комплекса жилых домов-коммун и "домов переходного типа". Именно пространству было отдано главенство в ряду средств, с помощью которых проектировались эмоции и в сознании воспринимавшего совершался определенный, заранее запланированный психологический сдвиг. Сочиняя комбинированное, комплексное пространство нового жилья, архитекторы ведущим мотивом сделали само непосредственное ощущение его человеком. Замкнутые, даже убогие пространства жилых кабин должны были соотноситься с парадными общественными, как соотносится простое и сложное или даже материальное и идеальное. Люди должны были полюбить не столько свои спальни-кабины, сколько залитое светом идеализированное эмоционально-напряженное общественное пространство дома: зимние сады - ландшафт, введенный в жилище, комнаты отдыха со свободно расставленной мебелью. Не устаревшими оказались и принципы зонирования жилого пространства квартиры в "домах переходного типа", принцип "разумной экономии пространства". Ведь квартира была одним из элементов беспредельной пространственной системы: город - жилой дом - квартира, построенной по строго функциональной схеме. Недаром Эль Лисицкий еще в 1926 г. замечал, что встроенность оборудования квартир дает ощущение "городской расстановки", создавая как бы фронт улиц, свободные пространства площадей, где все компонуется из статичных и движущихся элементов. Как всех архитекторов, близких к теории построения композиции, выдвинутой АСНОВой, его заботит ясность ориентировки в пространстве квартиры, подобно тому как аснововцев заботила та же проблема в масштабе города. Стремление к ней приводит его к утверждению примата простых форм, сгруппированных "в точные отношения и пропорции", к повышению их выразительности цветом [68]. Изменяющееся от разного назначения пространство квартиры и комнаты становилось "разнообразно подвижным". Сам человек и предметы, его окружавшие, были для архитектора одинаково важными элементами в новом, максимально свободном, активном жилом пространство. Его "пластический пуританизм и суровая нагота" [69] могли быть только результатом овладения средствами архитектурной композиции: тонкого проникновения в выразительность пропорций, равнозначности или равновесия масс, выбора ритма - мерного, линейного, нюансного или контрастного. "Муза в юнгштурмовке суровой", руководившая в те годы не только архитекторами, требовала все-таки но упрощенчества, а простоты и строгости архитектурного языка. На ранней стадии функционалисты и особенно подражавшие им стилизаторы "под новый стиль" школярски следовали одному из прошлых канонов о соответствии членения фасадов внутренней планировке сооружений - в этом слышались еще отголоски классицистских теорий, которые в годы учебы волей или неволей, но были усвоены всеми лидерами новых направлений. Обретение мастерства ниспровергателями старого прежде всего сказалось в раскованном обращении с пространством, в последовательности и самостоятельности воплощения гипнотизировавших тезисов Ле Корбюзье об "абсолютной свободе в оформлении плана", дающей "возможность свободно распоряжаться всеми имеющимися средствами", при которой фасад может лишиться "прямого отношения к внутренним членениям" [70], - в их творчество надолго вошла свободная композиция планировки. Парадоксально звучащие в применении к пространству города XX в. слова "простор", "даль", "ширь" приходят на память, когда знакомишься с работами москвичей - студентов ВХУТЕИНа, поданными на первый ленинградский конкурс. Это не должно удивлять - они выполнены под руководством ассистента Архитектурного факультета И. Леонидова в пору, когда он сам и члены его бригады были заняты проектами линии расселения Магнитогорья, под непосредственным воздействием идей дезурбанизма, которым следовала часть членов ОСА, тезисов доклада о социалистической планировке расселения, подготовленного членами Объединения современных архитекторов, работавшими в Стройкоме РСФСР [71], и проектов Зеленого города под Москвой. То, что было ими прислано в Ленинград, не могло быть расценено как законченные проекты. Это графические идеи, в большинстве своем не сопровождавшиеся даже пояснительными записками [72]. "Основные установки" авторов этих первых "эскизов социальной и архитектурной схемы" были крайне поспешно и сжато изложены И. Леонидовым [73].

Почти все проекты предлагали разделение коммунаров на небольшие группы до 10-50-100 человек. Каждая из них обеспечивалась индивидуальными комнатами сна, отдыха, занятий и общими помещениями для "гигиены, спорта, отдыха, питания, бригадных занятий, детского сада и яслей". Кроме того, они пользовались центром "культурной работы", где проводились собрания, лекции, киносеансы, спортивные выступления и даже происходили "массовые действия". Домам-коммунам, повторявшим своей архитектурной организацией старые гостиницы, нередко и казармы, московские студенты противопоставляли проекты, целью которых было формирование свободной человеческой личности, максимальная свобода жизни и взаимоотношений. Их недолговечные, некрупные постройки из дешевых материалов с возможностями трансформации помещений были предназначены "для жилья по бригадам". Авторы были убеждены в том, что именно такое размещение членов коммуны устранит "принудительную близость и ненужное скопление, стихийно нарушающие плановость дня" и "организует жизненный тонус - в результате плановой организации жизни отведенного участка", полностью связанного с окружающей природой [74]. Во имя этого слияния с природным окружением почти все авторы создают поднятые на железобетонных столбах, щедро озелененные внутри цилиндрические и кубические объемы из дерева и стекла, в которые ведут легкие открытые лестницы; продумывают систему насаждений, прогулочных аллей, пешеходных дорожек, спортивных и игровых площадок, "демонстрационных плацев" [75]. В таких проектах главное - воздушное пространство. Оно активно, оно превалирует над всем, то омывая стелющиеся, тесно прижатые друг к другу простые объемы жилых домов, то оказываясь само перекрытым, но от этого не уничтоженным, а просто вошедшим внутрь этих зданий, залитых светом и пронизанных воздухом. Павильонность архитектуры, более всего уместная во временном, сезонном жилье, находящемся в садово-парковой или пригородной зоне, вряд ли так уж соответствовала строгим условиям конкурса на проект студенческого дома-коммуны для Ленинграда. Но зато она отвечала представлениям авторов о человеческом счастье [76]. Ни у кого не было сомнений в том, что радостная жизнь - это прежде всего организованная жизнь, а значит, можно научить людей быть счастливыми. И этому учили архитекторы и писатели, ученые и врачи-гигиенисты. Кинематографисты в агитфильме демонстрировали быт нарядного, светлого общежития-коммуны. На экране мелькали коммунары, спешившие на утреннюю зарядку и столь же стремительно направлявшиеся в общественную столовую. В финале ленты путем динамичного монтажа показывались трудовые успехи этих здоровых, сильных людей - рабочих заводов и студентов, помогавших колхозникам убирать урожай [77].

За полгода до того председатель Комиссии по социалистической перестройке быта трудящихся при Президиуме ЦКК писал о "новых индустриях", обслуживающих разнообразную личную жизнь населения [78]. Оснащение жилых домов современной техникой - пылесосами, холодильниками, стиральными машинами - представлялось не только одной из мер облегчения быта и высвобождения труда женщин, но залогом будущей радостной домашней жизни нового человека [79]. Однако более всего автор все же уповал па коллективизацию быта - на пользование фабриками-кухнями, детскими учреждениями, общественными прачечными. Поэтому, говоря о необходимости стандарта массовой посуды и встроенной трансформирующейся мебели, он имел в виду не индивидуальные кухни и не обычные жилые комнаты, а объединенные залы столовых Нарпита и Мосселытрома, где "весело, чисто, светло, уютно", и комнаты в неласковых домах-коллективах, где "никакой кухни, никакого быта" [80]. В это же время руководители жилищной кооперации мечтали превратить ее в жилищно-бытовую, которую они рассматривали как переходную форму к сплошной коллективизации жизни. Они не сомневались в том, что в новых городах можно "сразу провести всеобщую или почти всеобщую обязательность коллективного обслуживания некоторых сторон быта"[81]. В годы, когда в существующих городах еще не были построены Дворцы культуры, фабрики-кухни, центральные коммунальные прачечные, формой частичной коллективизации жизни они объявили "бытовые артели" - добровольные бытовые объединения рабочих и служащих с твердым и строгим распорядком [82]. С полной коммунизацией быта связывалось нравственное воспитание нового человека посредством "морального воздействия большинства, которое лишено признаков административного приказа", но являло собой "голос класса, обращенный в порядке формирования классовой морали к отдельным его членам" [83]. В обстановке упорного воспитания устойчивой неприязни к домашнему хозяйству, а, впрочем, гораздо шире, - к тому, что когда-то и даже совсем недавно напыщенно называлось "домашний очаг", сентиментально - "домашнее гнездо" или просто "родной дом", создавались на рубеже 20-30-х годов интерьеры новых жилых домов, отдельные предметы и комплекты мебели, наборы посуды и даже одежды. В этих будущих "форпостах нового быта" не тихо текла жизнь, а осуществлялись "бытовые процессы", люди не переходили из комнаты в комнату, а выполняли "график движения", передвигаясь по "горизонтальным артериям сообщения", пользовались не плитой и даже не электроплиткой, а "стандартным кухонным элементом". Их комнаты не обставлялись, а оборудовались и организовывались в определенную стройную систему. В девизе одного из проектов коллективных домов отживший свой век примус был перечеркнут крест-накрест подобно тому, как за четыре года до этого в журнале "Современная архитектура" были решительно зачеркнуты такими же двумя линиями чуждые постройки почтенных академиков архитектуры. Тем самым две силы, мешавшие рождению нового, были приравнены одна к другой. Одной из них противопоставили новый метод архитектурного творчества, воплотившийся тогда же в проектах и сооружениях членов только что созданного ОСА. Другой - пока что лишь декларативные надписи на графических листах-плакатах: "против старой семьи за бытовые бригады", "переплетем быт культурой труда и отдыха", "воспитаем идущих в социализм", "огонь по корням мещанского быта - индивидуальному жилищу", "бытовая коммуна - наше сегодня, прекратите строить индивидуальные домики", "строим жизнь нового человека", "общественное питание раскрепощает женщину", "дома-коммуны организуют человека-коллективиста" [84], который должен был победить обывателя, "захламляющего новую квартиру всеми аксессуарами мещанской жизни", и вместе с диктором мультипликационного фильма о борьбе за новый быт произнести: "Довольно!". На экране в это время "сильный вихрь очищал квартиру от хлама..." [85]. В жизни все было куда сложнее. Как в литературе и искусстве тех лет, в ней уже сложился образ-знак обывателя, мещанина. Но, как и в литературе и искусстве, трудно было представить полнокровного, а не схематично-плакатного ходульного положительного героя. Того самого, во имя которого шла перестройка быта. Того, которого новый быт должен был духовно сформировать. Архитекторы проектировали дома для некоего абстрактного синтетического человека, рождавшегося в коллективе. Вместе с социологами, писателями, художниками из ОСТа, трамовцами и кинематографистами они занялись созиданием, а точнее, строительством личности человека эпохи социализма. И видели они поэтому перед собой людей, подобных тем, которые путем монтажа кадров возникали в блистательных лентах их современника Дзиги Вертова. Каждый их будущий дом как бы населяли те, о происхождении которых точно сказал сам Д. Вертов: "Я создаю человека более совершенного, чем созданный Адам... Я у одного беру руки, самые сильные и самые ловкие, у другого беру ноги, самые стройные и самые быстрые, у третьего голову, самую красивую и самую выразительную, и монтажом создаю нового, совершенного человека" [86]. Новый человек - это и "директор советских заводов" - погодинский Григорий Гай, и роммовский Баталов, живущий пока в старом доме на Третьей Мещанской, и еще по-старинному верная Зоя Березкина у Маяковского, и независимая разумная Инга из пьесы С. Третьякова, заботившаяся о своем, крепком духом и телом, потомстве. Впрочем, все они едва ли могли быть безоговорочно названы новыми людьми, ибо хотя многие из них уже отказались от "старых чувств", но были еще слишком далеки от "идеала современности" [87]. Единый братский коллектив, искусственно созданный и помещенный в специальное пространство - жилой дом, очевидно, не мог способствовать пониманию многообразия жизни, и даже пониманию самого себя. Парадоксальность ситуации была в том, что в таких условиях человек, скорее, был отторгнут от живой действительности, нежели приобщен к ней. Его мир был ограничен каждодневным путем: дом-коммуна - производственный коллектив - дом-коммуна. Даже культурные развлечения доставлялись ему на дом вместе с прочими бытовыми удобствами. Строгий устав обязывал коммунаров проводить досуг в общественном центре дома или же участвовать в "культ- и физпоходах". Человека тем самым как бы помещали в "оптимистические теплицы". Ему предлагалась готовая модель идеальной жизни, и к ней - инструкция в виде программы и статута домов-коммун. Парадокс состоял и в том, что в годы подлинного расцвета творческой самодеятельности масс человека лишали самодеятельности в быту, исключая из его жизни саморуководство личности, к которому он уже был подготовлен пятнадцатью послереволюционными годами. Духовные потери в жизни обитателей таких новых типов коллективного жилья были бы неизбежностью. Они могли быть запланированы, подобно экономическим показателям. Кстати, это ощущали и зарубежные архитекторы, проектировавшие жилища обобществленного характера. Красноречивое тому свидетельство - отзывы о выставке жилья новых типов в Бреслау, где не то с грустью, не то с радостью было заявлено: "В настоящее время едва ли... народились люди, которые нуждаются в подобном типе жилищ... Таких людей никогда не было и не будет..." [88]. Можно было бы это заявление счесть мелкобуржуазным протестом против крушения традиций и не придавать ему значения, если бы... Если бы тогда же не стало известно о предостережении самого "родоначальника нового жилья" Ле Корбюзье, который посетил два дома-коммуны в Москве. Мастер, которого до сих пор мы все еще склонны подозревать в небрежении к духовным основам жилья, заявил: "Было бы грубой ошибкой предполагать, что для современного человека достаточно занять все его время строгим выполнением возложенных на него обязанностей... В таких случаях дома оказались бы лишенными уюта, сделались как бы бездушными...", потому что в них есть "нежелание принимать во внимание одну из основ человеческой природы, а именно способность к чувствительности" [89]. Он настойчиво подчеркивал, что "организация системы общего обслуживания имеет целью устранить все то, что носит признаки злоупотребления, приумножить все то, что несет за собою свободу" [90]. В отзыве Корбюзье есть, казалось бы, ушедшие в те годы слова "меланхолия", "грусть", в общем есть тревога по поводу неуютности современного нового жилища. Это тем более серьезно, если вспомнить, что И. Эренбург, посетивший в 1927 г. особняк Озанфана, построенный его хозяином в соавторстве с Корбюзье, передавал свое нерадостное впечатление от его элегантнейших, пуританских интерьеров и замечал с горькой иронией, что единственная "обитаемая" комната в доме принадлежала прислуге, развесившей на идеально белых, гладких стенах портреты родственников и дешевые рыночные олеографии [91]. Собственно, о том же писал в 1927 г. и И. Хвойник, предостерегая от ложного монументализма домов-коммун "в стиле казарменно тяжеловесных масс, чересчур строгих линий и сомнительного целомудрия больших гладких плоскостей", противоречащих "жизнерадостному, здоровому и солнечному жилищу, призванному стать на место нынешних многоэтажных коробок" [92]. В словах Корбюзье, сказанных о московских домах-коммунах, помимо желания автора звучало ощущение кризиса, переживаемого тем направлением в архитектуре жилища, которое он с 1922 г. утверждал, заявив, что "нельзя себе представить современное жилое помещение, не использовав возможность иметь общее обслуживание" [93]. Но с самым глубоким анализом того декоративного коллективизма, который насаждался архитекторами в 1929-1930 гг., выступили сами его проповедники. Не кто другой, как лидеры ОСА признали, что реально "побить старый быт" возможно лишь "в последовательном ряде переходных мер", а не "путем декретирования и схем". Все свои ошибки они, с одной стороны, объясняли слабым знанием общих вопросов философии, с другой - невниманием к критике своего опыта, то есть отрывом от жизни. Главным заблуждением в проектах жилища будущего они справедливо признавали свое насильственное вторжение в личную жизнь человека, лишавшую его даже свободы выбора формы устройства каждодневного быта. С прямолинейностью, свойственной времени, они заявили: "Знание марксистской теории не позволит перепрыгивать через живого, реально существующего человека... не позволит перепрыгивать через действительность... Знание теории не позволило бы выбрасывать личность за пределы коммунистического жилища, не позволило бы и коммунализмом подменять коммунизм..." [95]. В этом был очень важный итог первого периода серьезных исканий типов жилища будущего, который звучал как предостережение всем тем, кто должен был впредь его проектировать.

Во второй половине 20-х годов окончательно нарушилось мерное развитие жилой архитектуры России, а вместе с ней нарушились и привычные связи человека и бытовой вещи - одного из материальных воплощений духовной культуры общества. Поиски целостного вещно-бытового комплекса, которые велись архитекторами и художниками с первых лет революции, на рубеже 20-30-х годов обернулись в их творчестве сложным, иногда причудливым сплавом антагонистических методов создания новой предметной среды. Рационализируя быт, они пользовались методом функционализма, вскрывавшего сущность вещей. В то же время, клеймя ненавистную "эпоху модерна" и "стиль модерн", они нередко неосознанно, но закономерно заимствовали у них приемы демократизации художественной вещи, превращавшейся в массовый предмет быта, фабрично изготовленный с помощью самых дешевых репродукционных техник. В воображаемом будущем мире без случайностей, обид, без житейских трудностей, в мире без необъяснимых привязанностей людей друг к другу, не могли установиться прочные связи человека и вещи, вещей с вещами. В статичной жесткой схеме организации окружающей среды предметы должны были воздействовать более "этически", чем эстетически. Однако новый человек, несмотря на свое якобы полное пренебрежение к быту, все равно оказывался в окружении вещей. Конечно, небольшого их числа, конечно, лишь строго необходимых. Их главным качеством провозгласили целесообразность, удобство, рационализм. Стереотип придуманного быта рождал стереотип "вещественного оформления" его, при котором каждая вещь должна была быть "рационально обоснована" [95]. Вещи в доме человека, красивые и безвкусные, нелепые и трогательные, более всего говорящие о его пристрастиях, привычках, надеждах, образе жизни, вещи, живущие своей собственной жизнью и делающие дом столь же неповторимым, как неповторим каждый его хозяин, обрели вдруг качества, о которых почти не задумывались старые мастера: гигиеничность, портативность, универсальность и комбинатность, а потому - легкую видоизменяемость, но в то же время неподвижность встроенности [96]. Привычное и всегда праздничное участие всей семьи в меблировке своего жилища как бы уходило из жизни людей. В их комнатах-кабинах еще до того, как они их заняли, архитекторы, поклонявшиеся только одному идолу - инженерии, стремились "сделать из мебели аппаратуру, из предметов обстановки - инструментарий", ощущая себя более всего изобретателями и стесняясь того, что они художники. Они крушили (иногда буквально) вещи - фетиши, заменяя их "рабочими элементами жилой площади", ибо их лозунгом было: "никакого пленения человека вещью, никакого самодавления вещей". Даже когда они, подобно Эль Лисицкому, говорили о любовном отношении к вещи, это означало лишь активную работу предметов - результат "живого изобретательного к ним отношения" [97]. Однако через два года, работая над "стандартизацией гражданской индивидуальной мебели", Эль Лисицкий думал о "создании новых эстетических канонов" как о "законах, общих для всего нового формотворчества", понимаемого как часть новой идеологии и нового быта эпохи социализма. Теперь он требовал, чтобы вещь "производила на наши чувства определенное воздействие", которому служили три момента, отныне признанные им обязательно входящими в содержание вещи: "выразительность тектонической структуры; выразительность объема, сочетания объемов и пространственная профилировка; требования масштабности". Два года спустя, после издания "Известий АСНОВа", где им был издевательски отвергнут девиз: "человек - мера всех вещей", Эль Лисицкий не только воскрешает его, но и делает основой поисков формы предметов мебели, "где это соотношение, этот масштаб должен быть ясно выражен" [98]. Развеществленный радостный разумный мир - мир без прошлого, где есть лишь очень конкретное настоящее и необозримое будущее, - пока что выглядел на архитектурных листах почти как санпросветплакат к тексту В. Маяковского: "Лишних вещей не держи в жилище - станет сразу просторней и чище" [99]. В индивидуальных помещениях домов-коммун взятое с транспорта откидное, комбинатно-трансформирующееся оборудование вытеснило не только "пуф, самовар, трюмо - предметы роскоши" [100], но и обычные кровати, столы, стулья. В типизированном стационарном, точнее, статичном оборудовании спальных кабин только стулу было оставлено право передвижения. Условные стерильные интерьеры стройкомовских проектов не могли смягчить даже обыденные домашние предметы: ни вызывающе висевшая на стене кухонной ниши в ячейке "F" ложка, причем явно изготовленная кустарем, ни чайник, повторявший модели баухаузовцев, ни тем более напряженная несминаемая занавеска на горизонтальном окне общей комнаты. И они, и обеденный стол, "сервированный" аскетическим натюрмортом, как бы сошедшим с полотен Д. Штеренберга, были лишь знаками возможного присутствия человека, новым скупым стаффажем архитектурных чертежей. Однако такое созерцательное восприятие вещи вовсе не характерно для того времени [101]. Влекомые борьбой с эстетической пошлостью бытовой обстановки, в которой не мог далее пребывать массовый герой - новый человек, теоретики искусства и архитекторы, как и художники-практики, ринулись в область, связанную с "эстетикой широкого быта вообще", с "внешним оформлением общественного быта" [102]. Основой всех их лабораторных разработок проблем нового предметно-вещного комплекса нового жилища и тех немногих широко известных экспериментальных попыток его фабричного производства во второй половине 20-х годов было все то же особое мировидение, пронизанное социальным оптимизмом, пафосом коллективного единства [103]. Более всего их сопричастность к переустройству жизни проявилась в "борьбе с мещанством в рабочем быту", особенно обострившейся в 1929-1930 гг. в связи с дискуссией о социалистическом расселении. Переделанный, перестроенный "бытовой инвентарь" вводился ими в широкую систему художественного воспитания масс, а "эстетика вещи" понималась как часть новой художественной культуры [104]. Указывая, что "революция общественно-политическая и революция быта не совпадают не только по времени, но и по методам", они писали еще в 1926- 1927 гг. о "социально дезорганизующей роли старых", "трактирного типа" образцов посуды и мебели, вносящих "свою собственную оформляющую "стихию" во "внешний облик вновь слагающегося быта" [105].

В конце 1929 г. Секция пространственных искусств ГАХН решила организовать выставку "о проявлениях мещанства в искусстве (антихудожественная продукция в рабочем быту)". В комиссию по ее устройству вошли А. Бакушинский, А. Федоров-Давыдов, А. Филиппов, Б. Терновец [106]. И, наконец, начиная с 1930 г. "беспощадную борьбу с буржуазно-мещанскими традициями", мешавшими "создавать условия для социальной реконструкции жизни и быта", должны были вести специально созданные при промышленных предприятиях художественно-политические Советы, призванные просматривать всю выпускавшуюся продукцию с целью изъятия "идеологически вредных мещанских образцов" [107]. Художественное оформление быта стало одним из условий революции быта, проходившей под лозунгами последовательного коллективизма, что привело бы к коренному преображению прежде всего самих форм промышленных изделий - к "культурно приемлемым стандартам" форм основных предметов широкого обихода. Писавший об этом И. Хвойник вновь вводил выдвинутый им еще в 1924 г. тезис о "диктатуре вкуса" в обслуживающей быт художественной промышленности [108].

Той же идеей был проникнут тематический план Отдела ИЗО газеты "Комсомольская правда" на 1929 г., составленный в конце 1928 г. Целью его была "борьба против безвкусицы" на "всех фронтах искусства, связанного с бытом" - отсюда "стержень всего плана: новое решение жилья, новое оборудование жилой комнаты, новая мебель для индивидуальных и общественных помещений, художественное оформление центров общественного быта, арматура, текстиль, керамика (посуда), одежда" [109]. 17 января 1929 г. начальник Главискусства Наркомпроса РСФСР А. Свидерский обратился к Председателю ВСНХ В. Куйбышеву с письмом по поводу художественного оформления предметов первой необходимости, выпускаемых промышленностью, "желая принять меры к перевоспитанию их в художественном отношении" [110]. Создавая в 1930 г. Федерацию объединений советских работников пространственных искусств, учредители ее в своей Декларации заявили о стремлении к активному участию в "реконструкции бытовой обстановки жизни трудящихся масс на основе борьбы за стиль пролетарского искусства" [111]. Забота о единстве стиля бытовых вещей становилась не менее важной, чем рационализация их производства или целесообразность в эксплуатации. Организаторы конкурса проектов мебели, проводившегося совместно со Стройкомом РСФСР, руководители делового треста Мосдрев были обеспокоены тем, что их продукция "художественно не всегда оформлена и возможно идеологически не всегда выдержана" [112]. И хотя даже директор музея мебели признавал "основной проблемой мебельной промышленности рационализацию и стандартизацию мебельных форм" [113], создатели нового Института мебели понимали, что "существующая мебель часто является препятствием при борьбе за новый быт... внедряя... склонность к мещанской обстановке жилища" [114].

В прямой зависимости от коллективизации быта, и даже конкретнее, от проектирования новых типов коллективных жилых домов находилась в 1929-1930 гг. стандартизация и рационализация производства массовой посуды. Эта, казалось бы, сугубо производственная задача стараниями искусствоведов, художников и прежде всего А. Филиппова и сотрудников Группы производственного искусства ГАХН, была переведена в разряд проблем художественных. Отметив "сознательную или бессознательную агитационность всякой посуды" и "эмоциональное или интеллектуальное воздействие ее форм и цветовой обработки", А. Филиппов уже в апреле 1929 г. выступает с тезисами к докладу о "массовой посуде как средстве художественной агитации и пропаганды". Он требует даже "характеристики "разделок" со стороны их агитационного воздействия" и в связи с этим различает в них: "Консерватизм. Мещанство. Идиллию. Художественную звучность... Агитацию за новый быт" [115]. Но некоторое время спустя даже автора таких прямолинейных тезисов члены ГАХН просят "усилить... художественный и классовый анализ посудных форм" [116]. И не только в ГАХНе, но и на заседании Комиссии по стандартизации фарфоро-фаянсовой промышленности признается "желательность проработки новых, идеологических форм изготовления посуды, связанных с новым бытом" (на этот раз речь идет о посуде для колхозов) [117].

Все чаще и чаще в эти насыщенные творческими поисками годы понятие "художественное оформление быта" начинает трактоваться расширительно, не только как создание новой предметной среды, но все более приближаясь к тому, что могло бы быть названо "зрелище быта", причем не только повседневного, по и праздничного. Одним из первых об этом заговорил писатель В. Вересаев; назвав свой доклад в ГАХНе "К вопросу о художественном оформлении быта", он посвятил его новым обрядам - "гражданским похоронам", "красной свадьбе", "октябринам", которые должны приобрести "огромное значение... в деле организации и углубления новых настроений и нового сознания". Он считал, что "поэты, композиторы, режиссеры должны пойти навстречу этот потребности и подумать о создании художественных, захватывающих душу и воспитывающих ее новых обрядах" [118]. Близкой к программе В. Вересаева была "Декларация Московской ассоциации художников-декораторов" [119]. Эти "оформители быта и зрелища" мыслили "искусство материального оформления... как мощное орудие массового воздействия во время классовой борьбы и одно из важнейших условий полной реконструкции быта". Они считали "комплексным методом зрелищного воздействия... театральное действие, включающее в себя наряду с агитационными и развлекательными моментами и пропаганду нового быта". Такое отношение к задачам современного театра было непосредственным выводом из практики всего послеоктябрьского пятнадцатилетия. Но в спектаклях-плакатах сезона 1929-1930 гг. прямо демонстрировались интерьеры недалекого будущего, новый бытовой инвентарь: мебель, арматура, костюм. Те экспериментальные образцы, которые готовили для выставок вхутеиновцы в Москве и мастерские ИЗОРАМа в Ленинграде, на театральной сцене были уже населены и даже почти обжиты, а в костюмах по мотивам непонятных, "сшитых на себя" одежд В. Татлина и А. Родченко смело двигались актеры Театра имени В. Мейерхольда и пропагандировали "юнгштурмовку" участники спектаклей Ленинградского ТРАМа [120]. Во имя "наглядного сравнительного изучения быта" Победоносиков в "Бане" В. Маяковского должен был ввести посетителей в свой кабинет, извиняясь за "мещанство вследствие неувязки равенства культурного уровня супружества", а фосфорической женщине в 2030 г. предстояло "с удивлением оглядывать квартирки, исчезнувшие... и тщательно реставрированные музеями". Для В. Маяковского архитектурная среда будущего, воссозданная на сцене и воображаемая, была материализацией и санплакатов, направленных на борьбу за новый быт, и рекламы, призывавшей одеваться в "Москвошвее", а питаться в столовых Нарпита и Моссельпрома, и овеществлением мечты о радиобудильниках, электробрителях и электрощетках, обслуживавших его "летающего пролетария", и, уж конечно, чисто архитектурных фантазий поэта - "сорокаэтажных домов-коммун", "небоскребов типа "Известий"", стандартизованной комнаты-лаборатории, перспективы улиц с "домами типа Госторга" из неосуществленного киносценария с примечательным названием "Позабудь про камин", написанного им в 1927-1928 гг. Увидев романтичный мир будущего, зритель вслед за поэтом должен был воскликнуть: "Пусть вымрет быт-урод" [121].

Суть многих разрозненных, но отнюдь не случайных, решительных заявлений о переустройстве быта вобрала Декларация Всероссийского объединения работников новых видов художественного труда, известного под названием "Октябрь" [122]. Это была не первая попытка комплексной работы над реконструкцией быта представителей различных областей художественного творчества [120]. Устав "Октября" обязывал членов его подчинить свою творческую деятельность "оформлению коллективного быта с целью поднятия культурно-идеологического уровня трудящихся масс". Первая декларация объединения звала художников к борьбе со старым, канонизирующим бытом и к непосредственной организации коллективного быта, предлагая сосредоточить все усилия на проблеме нового жилища, художественном оформлении предметов массового потребления, изготовляемых промышленностью в центрах новой общественной жизни [124]. Кульминацией всей недолгой деятельности "Октября" была организация "Комплексной производственной выставки художественного оформления современного быта", начатая в сентябре 1929 г. [125] Девизом ее была "борьба за новый быт и за нового человека". Экспонаты ее должны были "ударить по врагам классового, индустриального, производственно-бытового искусства" и показать, что лишь "организованность, планомерность и коллективизм" могут быть "основными принципами хозяйственного и культурного строительства" [126]. Вся эта "лавина коллективизации" [127] в переустройстве жизни и быта решительно была остановлена в середине 1930 г., когда было опубликовано уже упомянутое известное постановление ЦК ВКП (б) "О работе по перестройке быта" [128]. Выполнение требований его заставило обратиться к опыту недавнего прошлого и вспомнить о проектировании "домов переходного типа", сочетавших традиционные формы жизни отдельной семьи и разнообразное бытовое общественное обслуживание: общественное питание, основные элементы общественного воспитания детей, библиотеки, механические прачечные, починочные мастерские. Одним из первых об этом заявил Н. Милютин в своих статьях, опубликованных вслед за Постановлением ЦК ВКП (б), в 1931 г. Понятие "дом-коммуна" не ушло еще из архитектурного творчества. И не потому только, что оно прямо значится в "Программе проектирования домов переходного типа и домов-коммун", составленной в конце 1930 г. Н. Милютиным, и не потому, что их еще продолжали проектировать [129]. Важнее другое -в этом типе жилья усматривали так много привлекательного, прежде всего для духовной жизни нового общества, что трудно было от него сразу отказаться. Его решили усовершенствовать: более комфортабельными задумывались индивидуальные помещения - теперь это были кабины площадью до 9,2 кв. м, пригодные не только для сна, но и для занятий, отдыха и... даже хранения личных вещей [130]. Менее принудительными стали объединения жителей в огромные коллективы - теперь это были группы-коммуны от 30-40 до 100 человек. В упомянутой программе Н. Милютина отличие домов-коммун и студенческих общежитий, спроектированных по этому образцу, от "домов переходного типа" в том, что в них обязательно устраиваются школьные интернаты и корпуса коммунального обслуживания, а столовая рассчитывается на полный пансион [131]. Однако компромисс, к которому склоняли проектировщиков, допуская развитую индивидуальную часть, был лишь свидетельством того, что короткое время всеобщего увлечения домами-коммунами уже миновало. Отныне все, что проектировалось, было жильем с частичной коллективизацией быта, то есть уже знакомым типом зданий, названным пять лет назад "переходным", а на самом деле ставшим целью всех, кто хотел видоизменить жилище в ближайшие десятилетия. Четкая схема их организации была неким сценарием пространств для архитекторов. Внешних: их решено было сооружать в виде целостных комплексов, составленных из жилых корпусов, яслей, детского сада, служб с прачечной, столовой, школьного интерната, площадок для игр. Внутренних: ординарные ячейки (площадью 9,2 кв. м на человека) рекомендовалось объединять по горизонтали и по вертикали, однако без устройства длинных коридоров [132]. Пока в этих переходных типах жилища утверждалась семья как "хозяйственно-бытовая единица", и здесь же эта старая форма объединения людей постепенно разрушалась обобществлением питания и воспитания детей, что должно было привести к изживанию ее. Программы, в частности те, что были составлены Н. Милютиным, отмечены противоречиями, более всего архитектурно-планировочными. В них есть и запрет устраивать общественные помещения в жилых корпусах, и рекомендации, как их лучше там разместить; есть в них нежелание сооружать старые семейные квартиры и обычные комнаты для одиночек с разнообразными функциями, но в то же время - и предостережение от создания подобий гостиниц с многометровыми коридорами и коллективными кабинетами для занятий. Единственное, что в них бесспорно - выбор образа жизни: "возможность жить любой группой, в том числе привычной еще семьей", пользуясь "при желании хотя бы самыми элементарными формами обобществленного бытового обслуживания" [133]. Это мог быть дом с обслуживанием, комплекс домов с обслуживанием, развитая городская, поселковая или районная сеть обслуживания, вкрапление элементов обслуживания в старую застройку. Таковы были указания, по-деловому, сжато изложенные в постановлении ВЦИК и СHK РСФСР "Об устройстве населенных мест РСФСР", принятом 1 августа 1932 г., о котором уже шла речь. Отныне требовалось, чтобы проекты планировки населенных мест устанавливали "основы системы обслуживания населения, включающей сети народного питания и торговую, а также сети учреждений коммунально-бытовых, социально-культурных, лечебно-профилактических, физкультурных, общественных и административных" [134]. В конце того же года при подготовке материалов о планировке и строительстве городов и других населенных мест СССР, Всесоюзный совет по коммунальному хозяйству при ЦИК Союза ССР записал: "Планировка жилых комплексов (кварталов) или их групп должна предусматривать организацию в составе этих комплексов и групп первичных учреждений по социально-культурному, бытовому и пр. обслуживанию населения, обеспечивающих возможность создания нового быта на социалистических началах и проявление широкой самодеятельности трудящихся масс" 135. Воплощение этих социально-градостроительных идей приводило к новым связям жилой архитектуры и города, человека и городского пространства. Архитекторы почувствовали, что пространственная организация жилого комплекса прямо соотносится "с необходимым переходом от стихийной к последовательной и планомерной работе по перестройке быта на социалистических началах" [136]. Такие выдающиеся мастера, как В. Семенов, уже в это время были уверены, что тип будущей застройки "исходит из организации быта", потому что "стало ясно - нельзя определить квартал только как форму, вне его бытового и организующего содержания... Нельзя проектировать план города, не выяснив типы, принципы обобществления и оформления жилища... обобществление - вот ведущее начало" [137]. Эти слова взяты из предисловия профессора В. Семенова к исследованию арх. П. Гольденберга и В. Долганова, в котором авторы противопоставляли "кварталу-конгломерату", обычному типу расселения широких масс в капиталистическом городе, когда квартал остается "территориальной суммой чисто жилых элементов", "квартал-комбинат", возникающий в условиях советского строительства. Социальная сущность его - коллективный быт, "осуществляемый единым функциональным замыслом (планом)", что ведет к "планомерной организации пространства". По степени обобществления быта и архитектурно-пространственным приемам авторы различали три типа кварталов-комбинатов. Условно - это квартал многоквартирных зданий, квартал коллективных зданий, квартал домов-коммун. От "первой, низшей степени обобществления быта" к "максимальному обобществлению быта" - такова логика этой схемы, приводящая к "новому типу общения - коллективной семье, союзу людей, освобожденных от уз принудительной близости и живущих сообща вследствие общности духовных интересов и личной привязанности". Однако пока авторы признавали "господствующим типом жилого строительства в крупных городских центрах...- квартал со зданиями коллективного типа, соединяющий преимущества обобществленного жилища с реальной в наших условиях степенью обобществления быта" [138]. Вопрос об обобществлении быта решался применительно к текущему переходному моменту - "радикальная формула о полной реконструкции быта не могла быть применена" [139]. Взятый в качестве условной модели, комбинат в 3000 человек включал один квартал из трех коллективов по 1000 человек каждый. Центральная столовая была "скорее общественным центром квартала, включающим культурно-просветительный и физкультурный элемент", а не "фабрикой еды" [140].

Возникали новые пространственные построения жилых кварталов - от замкнутых статичных планировок архитекторы переходили к "поточным" кварталам, составлявшим органическую часть жилого района. С ростом плотности населения от периферии к центру жилые здания должны были "от горизонтальной распластанности перейти к вертикальному построению, освобождая земельные площади для зеленых и воздушных резервуаров", а общественные учреждения - "максимально приблизиться и в ряде случаев даже внедриться своими филиалами в жилые дома" [141]. Так поиски архитекторов, начавшиеся с ломки привычных представлений о построении собственно жилого пространства, спустя пять лет заканчивались новыми пространственными композициями кварталов, районов, поселков и даже городов. Но не только эти важные итоги делают опытное жилищное строительство в СССР на рубеже 20-30-х годов значимой вехой во всем архитектурном процессе первой трети XX в. Не менее ценным для будущего оказалось и все то, что не может быть отнесено к положительному результату этого опыта. Такова природа всякого эксперимента.

ПРИМЕЧАНИЯ

  1. 1. Курелла А. Красивая жизнь. М., : 1930, с. 40-41. Вернуться в текст
  2. 2. "От хлама в комнате тесней, чем в каюте. И это называется: живем-с в уюте" (Маяковский В. Полн. собр. соч. М., 1958, т. 8, с. 38); "Изящество - это стопроцентная польза, удобство одежд и жилья простор" (там же). Вернуться в текст
  3. 3. Лисицкий Л. Культура жилья. - Строительная промышленность, 1926, № 12, с. 878-879. Вернуться в текст
  4. 4. Эти слова часто встречались на страницах журналов тех лет. Их приводит И. Марковников, называя Корбюзье "родоначальником всех интерьеров" в своей статье "Жилой дом в трактовке Корбюзье" (Строителкиая промышленность, 1926, № 10, с. 732-734). Однако здесь уместно напомнить подлинные слова Ле Корбюзье, произнесенные 12 июня 1924 г. в Сорбонне: "Дом имеет два назначения. Во-первых, это - машина для обитания, т. е. мапшна, предназначенная доставлять нам действительную помощь для быстрого и. точного выполнения работы, предупреждать и удовлетворять требования нашего тела, давать нам удобства жизни, комфорт; но кроме того, это - место наших дум, размышлений, и, наконец, это - место есть обиталище красоты, приносящее нашему уму столь необходимое ему успокоение... для некоторых умов дом должен приносить чувство красоты" (Корбюзье Л. Новая эпоха в архитектуре. - В Кн.: Архитектура современного Запада. М., 1932, с. 53, 56). Вернуться в текст
  5. 5. Деятельность архитекторов и теоретиков в этот период была объединена и чисто организационно, о чем свидетельствует опыт работы Стройкома РСФСР, Сталинградстроя и др. Вернуться в текст
  6. 6. Современная архитектура, 1926, № 5/6, с. 111. Вернуться в текст
  7. 7. К специалистам была обращена вторая часть анкеты: "1. Какими новыми строительными материалами и конструкциями должны быть заменены старые в применении к жилому дому приучете их теплового режима и экономичности? 2. Какими новыми предметами внутреннего пользования должно быть оборудовано жилье? 3. Чем должны быть заменены стационарные перегородки? 4. Какие дома более экономичны и рациональны: малоквартирные или многоквартирные (город, деревня) ? 5. Какое, количество этажей более рационально и экономично притом или ином материале и конструкции? 6. Какие минимальные размеры площадей и кубатуры допустимы для комнат разного назначения? 7. Какая роль стандарта в связи с рациональностью и экономичностью жилстроительства? Какие стандарты необходимо вводить?" (Современная архитектура, 1926, № 5/6, с. 111). Вернуться в текст
  8. 8. Состоялось в июне - августе 1927 г. в Москве. Премий и оценок проектов не было. Обзор их дается в статье арх. А. Пастернака "Новые формы современного жилья" (Современная архитектура, 1927, № 4/5, с. 125-129). Вернуться в текст
  9. 9. Докучаев П. Архитектура рабочего жилища и быт. - Советское искусство, 1926, № 3, с. 20-24. Вернуться в текст
  10. 10. Из пояснения Н. Ладовского на чертеже коммунального дома, хранящемся в фондах ГНИМА. Подробнее см.: Хазанова В. Советская архитектура первых лет Октября. М., 1970, с. 28. Вернуться в текст
  11. 11. Докучаев П. Указ. соч., с. 20-24. Вернуться в текст
  12. 12. Хвойник И. Внешнее оформление общественного быта. М., 1927, с. 64-70. И. Хвойник - заведующий Отделом ИЗО Наркомпроса. Вернуться в текст
  13. 13. Дом составляли два блока: шестиэтажный (высота этажа - 2,6 м) и трехэтажный (высота этажа - 5,2 м). Вернуться в текст
  14. 14. Отдельные небольшие объемы: ясли и детский сад были вынесены в первый этаж. Вернуться в текст
  15. 15. Современная архитектура, 1927, № 4/5, с. 142. Вернуться в текст
  16. 16. Квартал в этом проекте рассчитан на 4500 человек, в блоке - 180 человек. Площадь квартиры - 33 кв. м. Вернуться в текст
  17. 17. Пастернак А. Новые формы современного жилья. - Современная архитектура, 1927, № 4/5, с. 128. Площадь квартир по этому проекту - 27 кв. м (большая двухъярусная комната и две маленькие спальни). Вернуться в текст
  18. 18. Жилой дом рассчитан на 300 человек. 1 этаж - коммунальные помещения, 2 - общежитие одиночек, 3-6 - семейные квартиры в 2-3 комнаты. Вернуться в текст
  19. 19. В этом автора проекта упрекали и современники. См.: Яловкип Ф. О доме трудящихся. - Современная архитектура, 1928, № 3, с 81. Вернуться в текст
  20. 20. Именно поэтому высокую оценку материалов этого соревнования дал М. Гинзбург. См.: Гинзбург М. Итоги й перспективы. - Современная архитектура, 1927, № 4/5, с. 116-118. Вернуться в текст
  21. 21. Ныне жилой дом на ул. Чайковского в Москве. Соавтор - арх. И. Милинис. Вернуться в текст
  22. 22. Секция типизации (в составе: М. Гинзбург, М. Барщ, В. Владимиров, А. Пастернак, Г. Сум-Шик) работала над этой темой три месяца. В ноябре 1928 г. состоялся Пленум Стройкома, на котором М. Гинзбург выступил с докладом "Проблемы типизации жилья РСФСР" (опубликован, как и все материалы пленума, в журнале: Современная архитектура, 1929, № 1). Вернуться в текст
  23. 23. Норма жилой площади на одного человека - 9 кв. м. Высота всех подсобных помещений снижена по сравнению с жилыми. Жилые комнаты от 3,2 до 3,5 м, подсобные - от 2,15 до 2,25 м. По основным показателям она была подобна квартире площадью 54 кв. м в обычном секционном доме, хотя ее площадь не превышала 30 кв. м. Одновременно секция разработала варианты однокомнатных квартир типа "F" площадью 27, 30, 31 кв. м. В 50% из них предполагали уровень спальни - алькова поднять на шесть ступеней над уровнем пола общей комнаты. Таким образом, получались полуторакомнатные квартиры для 3-4 человек. Вернуться в текст
  24. 24. В докладе М. Гинзбурга были перечислены качества, которых добивались архитекторы, проектируя массовое типовое жилье из стандартных элементов: 1. Свет во всех частях. 2. Сквозное проветривание - двухсторонняя освещаемость. 3. Ориентация всех спальных помещений на одну сторону. 4. Размеры комнат из учета количества в них живущих. 5. Размеры и форма комнат из точного учета бытовых и трудовых процессов. 6. Максимально высокое оборудование. 7. Наилучшие пропорции комнат. 8. Рациональное цветовое решение всех поверхностей. К этому следует добавить, что стройкомовцы тщательно работали над пропорциями отдельных комнат и связями между пропорциями отдельных комнат. Лучшим отношением было признано, следуя классическим канонам, отношение стороны квадрата к его диагонали. Этим облегчалась стандартизация элементов жилья. Они выступали также против устарелой традиционной покраски жилья: белый потолок В сочетании с четырьмя одинаковыми по цвету стенами. Они предлагали свои схемы колористического оформления, разделяя цвета на плоскостные и пространственные, которые воспринимаются как зрительно сужающие и расширяющие помещения. Вернуться в текст
  25. 25. Несмотря на то что в списке выступавших в тот вечер были Л. Серк, А. Рухлядев, Я. Корнфельд и др. Вернуться в текст
  26. 26. Прения по докладу М. Гинзбурга.- Современная архитектура, 1929, № 1, с. 12. Вернуться в текст
  27. 27. Жилой дом РЖСКТ "Показательное строительство" (Москва, Гоголевский бульвар, 8), арх. М. Барщ, В. Владимиров, И. Милинис, С. Орловский, А. Пастернак, Л. Славина; Общежитие рабочих, ватной фабрики Политкаторжан (Москва, Ростокино), арх. М. Гинзбург, С. Лисагор; жилой дом Государственного института экспериментальной ветеринарии (Москва, Петровский парк), арх. В. Владимиров, Ю. Герштейп; жилой дом Уралоблсовнархоза (Свердловск, ул. Хохрякова), арх. М. Гинзбург, А. Пастернак; жилой дом РЖСКТ "Рабочий" (Саратов, Провиантская ул.), арх. С. Лисагор, Е. Попов. Вернуться в текст
  28. 28. В больших ячейках "К" были даже кухни площадью 4 кв. м. В ячейках "F" - лишь возможность установки в комнате не большого кухонного элемента. Кроме того, в коридорах, где были расположены ячейки, устраивались запасные общие кухни. Между каждой парой комнат - душевые и умывальные по типу международных вагонов. На плоской крыше жилого корпуса - несколько индивидуальных комнат типа общежития: на одного - 9 кв. м, на двух - 15 кв. м, высота их - 2,6 м. Вернуться в текст
  29. 29. Функции ого вскоре частично изменились, так как обеденный зал оказался ненужным - большинство жильцов брало обеды на дом. Всю свободную площадь корпуса отдали детскому саду. Вернуться в текст
  30. 30. При этом минимальной площадью для одного человека была признана 10-12 км. м, высода - 2, 6 м. В обслуживающих помещениях высота 2,3 2,5 м. Вернуться в текст
  31. 31. Основные сочетания высот двух пространственных величин: в жилом корпусе - 2,3 и 3,6 м (тип "F"), 2,3 и 5,0 м (тип "К"), 2,4 и 5,0 (тип "К"). В коммунальном корпусе - 2,3 и 4,9 м; 2,6, 2,3 и 5,10 м. Вернуться в текст
  32. 32. Проблемам света и цвета в архитектуре посвящен журнал "Современная архитектура" (1929, № 2). Вернуться в текст
  33. 33. Например, покраска каждой пары смежных дверей в коридоре в черный и белый, отличавшие входы в верхнюю и нижнюю часть квартир типа "F". Вернуться в текст
  34. 34. См. примеч. 27. Вернуться в текст
  35. 35. Жилые корпуса из 40 двухэтажных квартир - жилого элемента в виде пространственной буквы "Г". В первом этаже ее - жилая кухня, туалет, ванная; во втором - спальни (спальня - рабочая комната с кроватями, убирающимися на день в перегородки). Площадь элемента - 59,89 кв. м; высота этажа -3,15 м. По второму этажу - коридор, соединяющий жилые ячейки 3 и 4 этажей. Подробнее см.: Современная архитектура, 1928, № 3, с. 88. Вернуться в текст
  36. 36. Каждый из домов проектировался на 660 человек. Трилистник в плане объяснялся авторами как "следствие кратчайших сообщений всех жилых ячеек с общественными помещениями". Жилые - одно-двух-трехкомнатные семейные ячейки. В 1 этаже - общественные помещения (питание, детские учреждения, культура, отдых). Комплекс объединял три дома, для которых сооружался стадион с трибуной на 1000 зрителей, сад с аллеями для вечернего гуляния. В будущем комплекс должен был стать культурно-жилым центром всего Выборгского района. См.: Современная архитектура, 1929, № 1, с. 31-33. Вернуться в текст
  37. 37. ЦГАНХ СССР, ф. 7790, оп. 1, д. 257-а, л. 33-36. Составлено руководителями Центрояшлсоюза в 1928 г. В том же году по этому образцу была издана "Инструкция по заселению дома-коммуны РЖСКТ" "Первое замоскворецкое объединение" для 1500 рабочих завода имени Ильича, "Красный пролетарий", фабрики "Новая заря" (см.: Революция и культура, 1930, № 1, с. 79), относившаяся к живущим в доме-коммуне, сооруженном по конкурсу Моссовета 1925-1926 гг. на Хавской улице в Москве (арх. Г. Вольфензон). Попутно заметим, что дом-коммуна весьма неточное наименование для этого жилого дома - в нем было 40 индивидуальных квартир и весьма маленькие общественные помещения. Подробнее см.: Позднеев А. Опыт постройки домов-коммун и организации в них жизни жилищной кооперацией. - Коммунальное дело, 1930, № 4, с. 53- 57. По сути это был дом "переходного типа", в котором "нащупывались гибкие формы для переустройства быта" (Веселовский Б. Мероприятия по обобществлению быта. - Коммунальное дело, 1930, № 4, с. 24). В статье арх. Н. Докучаева, одном из первых критических откликов на проекты московских домов-коммуп 1925-1926 гг., говорилось: "Предлагаемые индивидуальные квартиры следует признать очень далекими от всяких возможностей, могущих положительно влиять на укрепление нового коммунистического быта. Уют индивидуальных квартирок с кисейными занавесками - прекрасная крепость для мещанства и буржуазных наклонностей" (Докучаев Н. Указ. соч., с. 20-24). Вернуться в текст
  38. 38. Высшим органом внутреннего самоуправления объявлялось общее собрание членов дома-коммуны и руководящий совет коммуны из 25 человек, работавший в секциях: детской, культурно-массовой, физкультурно-гигиенической, хозяйственной. Возглавлялась вся жизнь дома Президиумом совета, состоявшим из председателя и секретаря совета, а также председателей всех секций. Расходы по содержанию персонала в детском секторе шли за счет государственных и общественных организаций; жизнь в доме-коммуне обходилась в 80% общего заработка семьи. Из остающихся в распоряжении семьи 20% взимались расходы на одежду детей. Вернуться в текст
  39. 39. Вспомним у В. Маяковского: "Нам необходим не безголовый рекордист - нужен массу подымающий спортсмен" (1928 г.) (Маяковский В. Полн. собр. соч. М., 1958, т. 9, с. 177). Вернуться в текст
  40. 40. Популярные В те годы слова Д. Бедного невольно хочется связать также и с домами-коммунами. Вернуться в текст
  41. 41. Кузьмин Н. Проблема научной организации быта. - Современная архитектура, 1930, № 3, с. 14-17. Вернуться в текст
  42. 42. Этот перечень взят из упомянутого проекта В. Лаврова. См.: Строительство Москвы, 1929, № 7, с. 9-11. Вернуться в текст
  43. 43. Площадь их на одного - 5,5 кв. м. Всего в комплексе на взрослого запланировано 8,15 кв. м, на детей - 6 кв. м, или общей полезной площади на человека - 15 кв. м. Вернуться в текст
  44. 44. В спальных корпусах супруги, родственники, друзья могли селиться в смежных кабинах. Иногда даже двери смежных кабин должны были заменяться раздвижными перегородками. Таким образом муж и жена владели двумя комнатами, а родители и взрослые дети получали не менее трех кабин, по принципу "каждому взрослому члену коммуны - изолированная спальная кабина". Вернуться в текст
  45. 45. Сабсович Л. О проектировании жилых комбинатов. - Современная архитектура, 1930, № 3, с. 6-9. Вернуться в текст
  46. 46. В "Корпусе коллективного обслуживания" размещались: столовая, библиотека-читальня, комнаты кружков, зимний сад. Кроме того, комнаты для индивидуальных и кружковых занятий запроектированы во вторых этажах центральной части жилых корпусов для взрослых. Вернуться в текст
  47. 47. На одного живущего приходится 69,5 куб. м. Расстояние между корпусами - 42 м. Две коммуны по 1100 человек объединяются участком в 6 га. Число жителей больших коммун - 2100 человек. Вернуться в текст
  48. 48. В проекте к тезисам доклада Секции соцрасселения при Госплане РСФСР (сентябрь 1930 г.). Вернуться в текст
  49. 49. ЦГАЛИ СССР, ф. 2011, оп. 1, д. 12, л. 1-6. Вместимость его - 1000-3000 взрослых, 103 ребенка до 4 лет, 87 детей от 4 до 8 лет и 160 детей от 8 до 16 лет па 1000 взрослых. Высота жилых помещений - 2,80 м. Все конструкции и части комбината должны были быть стандартизованы. В программу тут же были внесены изменения: площадь жилых ячеек увеличена до 9-10 кв. м (40 кв. м на одного человека). Высота помещений общего пользования увеличена до 4,5 м, считая на 1 человека - 20 кв. м. Всего на одного взрослого, таким образом, приходилось 60 кв. м. Вернуться в текст
  50. 50. Из расчета 20-30 человек на 1000. Вернуться в текст
  51. 51. Расчет их - 20-30 на 1000 и для групп в 20-60 человек - около 10 на 1000. Вернуться в текст
  52. 52. Рассчитывался на 250 человек на 1000. Вернуться в текст
  53. 53. Все общественные помещения но должны превышать площади в 3000 кв. м. Вернуться в текст
  54. 54. Из расчета па 20-30% взрослого населения прилегающего жилого района (па каждые 1000 человек). Вернуться в текст
  55. 55. Тезисы по жилью: (Приняты па 1-м съезде ОСА). - Современная архитектура, 1929, № 4, с. 122. Вернуться в текст
  56. 56. Типовые проекты и конструкции, рекомендуемые на 1930 г. (Стройкой РСФСР). М., 1930, с. 44-54. Вернуться в текст
  57. 57. Исходя из рентабельности по-новому организованного хозяйства, дом-коммуна рассчитывался на 1000 взрослых и 680 детей (360 - до 8 лет, 320 - от 8 до 16 лет). По данным Нарпита, рационально организованное питание возможно было только при изготовлении не менее 1000 обедов в день. Комплект школы-девятилетки в те годы - 320 детей. Вернуться в текст
  58. 58. Туалеты и умывальные рассчитывались на две кабины. См.: МОГАОРС, ф. 6833, он. 1, д. 4, л. 38-40. Вернуться в текст
  59. 59. Спальные кабины в нем проектировались по пространственной схеме "Е" Стройкома РСФСР. Оборудовались по типу Дома Наркомфина па Новинском бул. Спальные комнаты увеличивались до 9 кв. м (при высоте 2,4-2,5 м), 25% спален - удвоенной кубатуры. Вернуться в текст
  60. 60. Типовые проекты и конструкции, рекомендуемые на 1930 г., с. 44-54. Вернуться в текст
  61. 61. Лучше всего об этом сказано О. Берггольц в автобиографической повести "Дневные звезды". Вернуться в текст
  62. 62. Всесоюзный межвузовский конкурс был объявлен Бюро научно-технических кружков (позднее - Бюро научно-технического общества) Ленинградского института гражданских инженеров (НТОЛИКСа) по поручению Ленинградского управления уполномоченного Наркомпроса. Дом-коммуна предназначался для 1000 студентов гуманитарных вузов. В программе его указывалось: "Целевая установка - создание наиболее совершенно го в социально-бытовом и учебно-производственном отношениях жилища социалистического типа, рассчитанного на возможно более полное обслуживание студентов с учетом реальных возможностей как технико-экономического, так и культурно-бытового порядка" (НТО Ленинградского института коммунального строительства. Дома-коммуны. Материалы конкурсов: Все союзного межвузовского конкурса на студенческий дом-коммуну, конкурса Ленинградского Совета на дома-коммуны для рабочих. Л., 1931, с. 11). Фактическое руководство и активное участие в конкурсе принадлежало Ленинградскому отделению ВОПРа, которое в ходе его провело ряд диспутов, докладов, организовало бригадную работу по этой теме. Всего было подано 30 пооектов, из них 15 - ленинградцами, 15 - москвичами - студентами ВХУТЕИНа (ВАСИ). Вернуться в текст
  63. 63. От Бюро научно-технического общества ЛИКСа. К итогам работы по домам-коммунам. - В кн.: Дома-коммуны. Материалы конкурсов..., с. 1, 2. Вернуться в текст
  64. 64. Во время конкурса на совместных собраниях заказчиков и архитекторов были обсуждены программы, эскизы, проекты. Общественность участвовала в работе жюри, был проведен анкетный опрос на выставках проектов в клубах, на предприятиях, в коммунах, проведено обследование существовавших уже коммун, опубликованы материалы с обобщением всех данных в широкой печати, на открытых заседаниях с участием авторов. Вернуться в текст
  65. 65. Чалдымов А. К вопросу создания типа жилища реконструктивного периода. - В кн.: Дома-коммуны. Материалы конкурсов.., с. 3-6. Статья была написана, очевидно, до постановления ЦК ВКП(б) "О перестройке быта", изданного 16 мая 1930 г., и поэтому опирается в вопросе о перестройке быта на решения Пленума ЦК ВКП (б), состоявшегося и ноябре 1929 г., в которых говорилось о необходимости коренного переустройства быта трудящихся масс на социалистических началах. Целью конкурсов было превращение жилища "в одну из предпосылок реконструкции быта", создание таких условий, которые "в максимальной мере содействовали бы внедрению навыков социалистического быта". Вернуться в текст
  66. 66. Автор цитируемой статьи был одним из участников работы по исследованию метода архитектурного проектирования жилища, подготовленной к изданию в 1931 г. (соавторы - К. Иванов, П. Смолин, Ф. Терехин). К "ступенчатому" типу относились конкурсные проекты под девизом: "Октябрь В быту" (ЛИКС: Л. Гальперин, В. Нотес, М. Русаков), "Бригада" (ЛО ВОПРА: П. Жуковский, А. Князев, О. Проскурнина, Б. Рубаненко, П. Хомутедкий, П. Шадрин; премирован), "Элемент соцгорода" (ЛО ВОПРА: Н. Баранов, Л. Гальперин, Е. Ильин, В. Нотес, М. Русаков, А. Чалдымов; премирован), "Перечеркнутый при мус" (ЛИКС (бывш. ЛИГИ): В. Антонов, А. Власов, Э. Клаус, Б. Попов, В. Романов; премирован). Вернуться в текст
  67. 67. Таков был процесс переработки премированного проекта под девизом "Смена" во второй стадии конкурса Ленсовета на проект дома-коммуны (И. Баранов, А. Кривицкий, В. Нотес, В. Романов, М. Русаков, Н. Чемоданов (ЛО ВОПРА)) бригадой Жилграяеданстроя (В. Нотес, М. Русаков, рук. маст. Г. Симонов). Вернуться в текст
  68. 68. Красным, желтым, синим, белым, серым, черным. См.: Лисицкий Л. Культура жилья. - Строительная промышленность, 1926, № 12, с. 877-881. Вернуться в текст
  69. 69. Слова П. Новицкого. См.: Первая выставка современной архитектуры. М., 1927, с. б/№. Вернуться в текст
  70. 70. Цит. по кн.: Архитектура современного Запада. М., 1932, с. 40-41. Вернуться в текст
  71. 71. Тезисы доклада "О социалистической планировке расселения". - Современная архитектура, 1930, № 6, с. 1-4. Вернуться в текст
  72. 72. Тема "Студенческий дом-коммуна в Ленинграде" была дана во ВХУТЕИНе как очередное академическое задание. У авторов был всего лишь один месяц для выполнения проекта. Вернуться в текст
  73. 73. Дома-коммуны. Материалы конкурсов..., с. 27. Вернуться в текст
  74. 74. Как первоочередное требование выдвигалось "уничтожение дворов и задворков, архитектурная организация со всех четырех сторон". Все эти принципы были положены и в основу не многих проектов для крупных жилых групп из многоэтажных зданий. Вернуться в текст
  75. 75. Постановку зданий на железобетонные столбы авторы объясняли условиями затопляемости территории. Вернуться в текст
  76. 76. Авторы московских проектов - студенты ВХУТЕИНа Г. Пьянков, П. Рогайлов, М. Кузьмин, Смирнов, братья Л. и Н. Павловы, В. Калинин, Максимов и Корсунский. Вернуться в текст
  77. 77. Жизнь в руках ("Проклятое наследство"). Агитфильм, 6 ч. Украинфильм (Киев), 1930. Выпущен на экраны 12 июня 1931 г. Автор сценария и режиссер Д. Марьян, оператор Г. Химченко, художник И. Шпинель. - В кн.: Советские художественные фильмы: Аннотированный каталог. Т. 1. Немые фильмы, 1918-1935. М., 1961, с, 371, № 853. Вернуться в текст
  78. 78. Гольцман А. Социалистическая перестройка быта: Новый быт и новые индустрии. - Правда, 1930, № 2, 2 января. См. также статьи автора в "Правде" 9 и 12 декабря 1929 г. (Голъцман А. Социалистическая перестройка быта. Организация общественного питания. - Правда, 1929, № 289, 9 декабря; Голъцман А. Социалистическая перестройка быта). Жилищное строительство. - Правда, 1929, № 292, 12 декабря. Комиссия по быту при НК РКИ, утвержденная Президиумом ЦКК и Коллегией НК РЖИ по докладу А. Гольцмана и рабочей бригады Электрозавода, приступила к работе в декабре 1929 г. См.: Экономическая жизнь, 1929, № 281, 6 декабря. В январе 1930 г. была создана Секция по постановке новых производств бытовой комиссии ЦКК, РК РКИ под председательством В. Межлаука. См.: За индустриализацию, 1930, № 18, 22 января. Вернуться в текст
  79. 79. За что автор был безжалостно раскритикован. См.: Черня И. Города социализма. - Революция и культура, 1930, № 1, с. 11. Вернуться в текст
  80. 80. Агитационные стихи В. Маяковского, воспевавшие эти сооружения, были известны уже несколько лет. См.: Маяковский В. Поли. собр. соч. М., 1957, т. 6, с. 347, 415. Вернуться в текст
  81. 81. Ларин Ю. Коллективизация быта в существующих городах. - Революция и культура, 1930, № 7, с. 54-62. См. также: Он же. За новое жилище. М., 1930; Он же. Жилище и быт. М., 1931; и др. Вернуться в текст
  82. 82. Ю. Ларин ссылался на эту форму как на стихийно возникшую, под влиянием коллективизации в деревне. К середине марта 1930 г., например, только в Ленинграде было уже 110 бытовых коммун и коллективов с 10 000 участников. По СССР (по ориентировочным данным комсомольской организации) к концу марта 1930 г. было примерно 50 000 участников этого движения. Состав их - рабочая и студенческая молодежь и выходцы из рабочей среды. Бытовой коллектив мог быть учрежден жильцами, населяющими одну или несколько квартир, весь дом или группу домов, а также и любой группой жильцов отдельного дома, но не менее чем 50-100 жильцами. Независимо от квалификации все члены коммуны должны были сдавать весь свой заработок "в общий котел", и, таким образом, "все имеют один и тот же уровень жизни". Бытовым коммунам предлагалось предоставить ряд льгот и привилегий: преимущество при приеме на работу и поступлении в учебные заведения, освобождение от ряда налогов и др. Президиум ВЦИК включил пункты об организации бытовых коммун "в уже существующих город ских и поселковых домах" в свое постановление "О мероприятиях по проведению Международного женского коммунистического дня 8 марта 1930 г." и дополнительное Постановление от 25 февраля 1930 г. Вернуться в текст
  83. 83. Ларин Ю. Коллективизация быта в существующих городах. - Революция и культура, 1930, № 7, с. 54-62. Предполагалось, что жесткая регламентация жизни бытовых коммун будет "фактически обязательна для двух групп людей: членов партии, комсомольцев и их семей", а также жителей "домов переходного типа". Право вселения в них предполагали оставить лишь за теми, кто вступал в коммуну и подчинялся ее уставу. Вернуться в текст
  84. 84. Не менее примечательны плакаты на проектах детского сектора: "От игровых тем к серьезным общественно-полезным делам"; "Родители, участвуйте в коллективном воспитании детей"; "Дети Революции - дети труда" (Дома-коммуны. Материалы конкурсов..., с. 61-63). Вернуться в текст
  85. 85. "Властелин быта". Объемный фильм. 1 ч. Союзкино. М., 1932. Выпущен на экраны 23 ноября 1932 г. Авторы сценария А. Птушко, Н. Ренков. Режиссер А. Птушко. - Советские художественные фильмы: Аннотированный каталог. Т. 2. Звуковые фильмы, 1930-1957 гг. М., 1961, с, 25, № 1217. Вернуться в текст
  86. 86. Вертов Дзига. Статьи, дневники, замыслы. М., 1966, с. 54-55. Вернуться в текст
  87. 87. Об этом см.: Курелла А. Красивая жизнь, с. 56. Вернуться в текст
  88. 88. Выгодский Л. Бреславльский опытный поселок "Грюнэйхе". - Строительная промышленность, 1930, № 1, с, 34-35. Вернуться в текст
  89. 89. Ле Корбюзье о реконструкции Москвы. - Советская архитектура, 1931, №4, с. 27-28. Небезынтересно вспомнить, что даже Присыпкину в пьесе В. Маяковского "Клоп" не хватало в совершенном мире XXI в. книги о простых человеческих чувствах - "для сердца... такую, чтоб замирало... для души, чтоб щипало...". В ответ на это: "Зоя Березкина: ...Про что ты говорил, этого нет, и никто про это не знает. Есть про розы в учебниках садоводства, есть грезы только в медицине, в отделе сновидений..." (Маяковский В. Поли. собр. соч. М., 1958, т. 11, с. 263, 264). Вернуться в текст
  90. 90. Ле Корбюзье о реконструкции Москвы, с. 27-28. Вернуться в текст
  91. 91. Эренбург И. Новая архитектура (письмо из Парижа). - Известия, 1927, 9 января. И вновь невольно вспоминается В. Маяковский, на этот раз ремарка к картине VIII пьесы "Клоп": "Гладкие опаловые, полупрозрачные стены комнаты... Слева большое окно. Перед окном рабочий чертежный стол. Радио. Экран. Три-четыре книги. Справа выдвинутая из стены кровать... вентиляторы". На этом фоне - жалобы Присыпкина в 2030 г.: "Да какая же это жизнь, когда даже карточку любимой девушки нельзя к стенке прикнопить? Все кнопки об проклятое стекло обламываются..." (Маяковский В. Поли. собр. соч., т. 11, с. 262). Вернуться в текст
  92. 92. Хвойник И. Указ. соч., с. 69. Вернуться в текст
  93. 93. Ле Корбюзье о реконструкции Москвы, с. 27-28. Вернуться в текст
  94. 94. Куда идти? - Современная архитектура, 1930, № 1/2, с. 5. Вернуться в текст
  95. 95. Так начиналась стандартизация предметной среды. "Нормализация вещи - это старт производства, стандарт - это финиш" (Пастернак А. Пути к стандарту. - Современная архитектура, 1927, № 2, с. 54). Вернуться в текст
  96. 96. Все это должно было передаваться деревом, сталью, железом, алюминием, эбонитом, бумагой, заменителями кожи и ткани. Вернуться в текст
  97. 97. Подобно тому как "задача архитектора - прежде всего "изобретение"... новых типов архитектуры". - Современная архитектуpa, 1929, № 1, с. 2. Эль Лисицкий, придерживавшийся других творческих принципов, был убежден в том, что "современную квартиру приходится разрабатывать как наилучший современный дорожный чемодан... учитывая все необходимое, что в ней нужно разместить и используя каждый кубический сантиметр", и потому считавший, что "может быть, для современного человека достаточно иметь в пустынной комнате лишь матрац, складной стул, стол и граммофон" (все вещи стандартные) (Лисицкий Л. Культура жилья, с. 881). Вернуться в текст
  98. 98. Доклад Эль Лисицкого "Художественные предпосылки стандартизации гражданской индивидуальной мебели", сделанный для Секции стандартизации Научно-технического Управления ВСНХ в 1928 г. (ЦГАЛИ СССР, ф. 2361, он. 1, д. 30, л. 3, 14, 15, 18-20). Вернуться в текст
  99. 99. Маяковский В. Полн. собр. соч. М., 1958, т. 10, с. 192. Вернуться в текст
  100. 100. Галактионов А. Типизировать внутреннее оборудование жилья. - Строительство Москвы, 1930, № 12, с. 21. Вернуться в текст
  101. 101. См.: Аркин Д. Искусство бытовой вещи. М.; Л., 1932, с. 4. Вернуться в текст
  102. 102. Именно этой теме была посвящена уже упомянутая книга И. Хвойника, вышедшая в 1927 г. в "Серии пособий художественного отдела Главполитпросвета". В предисловии к ней Р. Пельше писал о необходимости "приступить к охудожествлению быта", а сам автор во Введении заявил, что "вопрос о внешнем оформлении нового общественного быта есть в значительной мере вопрос о связи искусства с жизнью" (Хвойник И. Указ. соч., с. 4, 14). Вернуться в текст
  103. 103. Рассмотрение этого материала не входит в задачу автора. В предлагаемой работе говорится лишь о некоторых общих вопросах, непосредственно относящихся к экспериментам в области жилища на рубеже 20-30-х годов. Вернуться в текст
  104. 104. См., например, специально посвященную этой проблеме статью Д. Аркина "Эстетика вещи и наша художественная культура" в журнале "Печать и Революция" (1929, № 4). Вернуться в текст
  105. 105. Хвойник И. Указ. соч., с. 12, 77. Вернуться в текст
  106. 106. ЦГАЛИ СССР, ф. 941, он. 15, д. 108, л. 8. Вернуться в текст
  107. 107. Подробнее см.: Положение о Художественно-Политических Советах при промышленных предприятиях. - ЦГАЛИ СССР, ф. 645. оп. 1, д. 451, л. 105-108. Вернуться в текст
  108. 108. И. Хвойник предлагал тогда создать в недрах ВСНХ "Стандартный центр для поднятия "качества формы" промышленных изделий широкого обихода". Вернуться в текст
  109. 109. ЦГАЛИ СССР, ф. 681, оп. 3, д. 204, л. 253-254. См. также статью: Что значит коммерческая точка зрения. - Комсомольская правда, 1928, № 298, 23 декабря. Вернуться в текст
  110. 110. ЦГАЛИ СССР, ф. 645, оп. 1, д. 453, л. 240-240 об. Далее А. Свидерский писал: "Главискусство пришло к выводу, что самым могучим фактором в этом отношении является искусство, которое ежедневно окружает (наших) рабочих и крестьян в их быту, т. е. вещи бытового обихода, получившие то или иное художественное оформление. Решающее влияние на формирование художественного вкуса нашего населения оказывают рисунки и формы, коими снабжены ткани, обои, фаянсовые изделия, мебель, арматура и проч." О том же говорилось в письме Председателя Правления МСПО в Главискусство Наркомпроса РСФСР от 22 февраля 1929 г.: "Правление МСПО вполне разделяет мнение печати о придании товару формы, соответствующей духу времени, и наделении его свойствами, способствующими усвоению этих идей" (ЦГАЛИ СССР, ф. 645, оп. 1, д. 453, л. 235, 235 об.). О "необходимости внедрения искусства в массы путем художественного оформления предметов бытового обихода" шла речь и в письме Главискусству НКП РСФСР Синдиката цветной металлургической промышленности (Всецветмет) (ЦГАЛИ СССР, ф. 645, оп. 1, д. 453, л. 242). Вернуться в текст
  111. 111. ЦГАЛИ СССР, ф. 645, оп. 1, д. 451, л. 127-130. В проекте производственного плана ИЗО Главискусства НКП РСФСР на 1929-1930 гг., составленного заведующим отделом И. Хвойником, предлагалось "проведение изосовещания с участием представителей художественной промышленности в целях поднятия качества (с идеологической и формальной стороны) и по вовлечению художников в промышленность" (ЦГАЛИ СССР, ф. 645, оп. 1, д. 453, л. 268-289 об). Вернуться в текст
  112. 112. Из тезисов к докладу треста Мосдрев Стройному РСФСР 15 марта 1927 г. - МОГАОРСС, ф. 6858, оп. 1, д. 12, л. 21-21 об. Вернуться в текст
  113. 113. Тезисы доклада директора Музея мебели А. Батенина для Декоративного комитета ГАХН составлялись в январе 1929 г. в связи с контрольными цифрами пятилетнего плана. См.: ЦГАЛИ СССР, ф. 941, оп. 2, д. 23, л. 73. Вернуться в текст
  114. 114. ЦГАЛИ СССР, ф. 941, оп. 1, д. 122, л. 3-3 об. В той же "Объяснительной записке" к "Положению об Институте мебели и внутреннего оборудования жилых и общественных помещений" при НТУ ВСНХ СССР говорилось: "Задача построения нового быта не позволяет ограничить проблему лишь вопросом мебельного оборудования жилищ. Необходимо брать все оборудование жилища в целом, ибо не меньшую роль, чем мебель, играют в оформлении помещения обои, арматура...". Вернуться в текст
  115. 115. ЦГАЛИ СССР, ф. 941, оп. 2, д. 26, л. 96. Далее он говорит о "новых тенденциях" и отмечает в посуде "ответ новому быту - простота, утилитарность, гигиеничность. Агитационное значение наличности или отсутствия потребительских дефектов. Значение консервативности или новшеств в форме. Влияние на организацию нового быта". Тому же были посвящены тезисы доклада А. Филиппова В группе производственного искусства ГАХН 20 апреля 1930 г. "Задачи и план коллективного изучения современной посуды" (ЦГАЛИ СССР, ф. 941, оп. 3, д. 175, л. 8) и Программа сборника "Рационализация оформления современной посуды", составленная 16 июня 1930 г. А. Филипповым (ЦГАЛИ СССР, ф. 941, оп. 3, д. 175, л. 36). В ней рассматривались: "Элементы обусловленности классовой дифференциации ее оформления в производстве дореволюционного и революционного периода... Влияние требований нового быта и общественного питания. Агитационность оформления...". В части "Художественные требования современности" упоминались: ""прикладничество" и "функционализм". Стили роскоши и стиль экономии. Целесообразность и техническая обработка как художественные факторы". 20 сентября 1930 г. Комиссия по изучению современной посуды признала основной задачей "установление чуждого классового происхождения нерациональных форм и расцветок современной массовой посуды" (ЦГАЛИ СССР, ф. 941, оп. 3, д. 175, л. 6, 61 об.). Вернуться в текст
  116. 116. Из протокола заседания Группы производственного искусства ГАХИ. 16 июня 1930 г. - ЦГАЛИ СССР, ф. 941, оп. 3, д. 176, л. 33. Вернуться в текст
  117. 117. ЦГАЛИ СССР, ф. 941, оп. 3, д. 175, л. 10-12. Из протокола заседания Комиссии от 25 апреля 1930 г. Вернуться в текст
  118. 118. ЦГАЛИ СССР, ф. 941. оп. 2, д. 3, л. 137. Вернуться в текст
  119. 119. ЦГАЛИ СССР, ф. 645, оп. 1, д. 450, л. 27-28 об. Вернуться в текст
  120. 120. Недаром в программе упоминаемой далее выставки объединения "Октябрь" в феврале 1930 г. именно декорации этих спектаклей были экспонатами, демонстрировавшими новый быт. Вернуться в текст
  121. 121. Маяковский В. Поли. собр. соч., т. 11, с. 322, 325, 339. Вернуться в текст
  122. 122. Организовано в конце 1928 - сентябре 1929 г. См. подробнее: Из истории советской архитектуры: Документы и материалы. М., 1970, с. 115-123. Вернуться в текст
  123. 123. Однако организованная в 1926 г. Архитектурная секция АХР ставила целью лишь "отобразить современный быт" (Известия, 1926, 27 марта). Возникшее в 1924-1925 гг. общество "4 искусства", в состав которого входили и архитекторы, в начале 30-х годов стремилось к "созданию новых форм социального быта", но эта работа по стала хоть сколько-нибудь значительной. Вернуться в текст
  124. 124. Новое объединение художественного труда в Москве. Декларация Объединения "Октябрь". - Современная архитектура, 1928, № 3, с. 73-74. Вернуться в текст
  125. 125. Должна была открыться в феврале 1930 г. Вернуться в текст
  126. 126. В архитектурном разделе выставки были представлены: проект дома-коммуны ОСА, дом Наркомфина в Москве, проекты Стройкома РСФСР, комнаты одиночки, мебель. См.: Из истории советской архитектуры: Документы и материалы, с. 119-121. Вернуться в текст
  127. 127. Выражение одттого из самых активнейших участников реконструкции быта Ю. Ларина. Вернуться в текст
  128. 128. Принято 16 мая 1930 г. Опубликовано 29 мая 1930 г. см.: Правда, 1930, № 146, 29 мая. Подробно о нем см. с. 105. Вернуться в текст
  129. 129. См., например: Сюч И. Типовая экономичная секция Дома-коммуны. - Строительство Москвы, 1931, № 3, с. 28. Вернуться в текст
  130. 130. Допускалось устройство полуторных и даже двойных ячеек. Ячейки более 18 кв. м разрешались только для студий в кооперативных домах художников, для домашних лабораторий ученых и т. п. Высота жилых ячеек - для севера - 2,6 м, для средней полосы - 2,8 м, для юга - 3,0 м. Не прекратилась разработка оборудования нового жилья. В 1931 г. в Обращении Сектора труда и быта Госплана РСФСР в Главискусство НКП РСФСР по поводу переустройства быта (в связи с директивами по переустройству быта для составления контрольных цифр на 1932 г.) говорилось: "Принять меры к сближению промышленности производства предметов обихода с производственным искусством. В частности, поставить в 1932 г. массовое изготовление стандартной мебели, привлекая к оценке образцов рабочую общественность" (ЦГАЛИ СССР, ф. 645, оп. 1, д. 514, л. 2-4 об.). Всесоюзный комитет по стандартизации при СТО объявил Всесоюзный конкурс проектов мебели для жилищ и общественных зданий. Срок его - 15 апреля 1932 г. См.: Известия, 1932, № 36, 6 февраля. В августе 1932 г. присуждены были 11 премий. См.: Известия, 1933, № 13, 36, 13 января; 6 февраля. Вернуться в текст
  131. 131. Подсобные кухни с кубовой рассчитывались по норме одной конфорки на 5-10 человек. Вернуться в текст
  132. 132. Вместимости: жилой комплекс - 300-400 человек, каждое жилое здание - 30-100 человек, ясли - 30-60 детей, детский сад - 60-75, школьный интернат - 75-100 детей, столовая - 100-150 мест (пользование ею - по желанию живущих). В Коммунальном корпусе, общем для всего комплекса, находящемся на пути следования живущих на работу и обратно: столовая, буфет, библиотека, связанная с районной, парикмахерская, распределитель мелочи, киоск для газет и журналов. Клубы и спортивные залы входят в общую сеть культурного обслуживания. Вернуться в текст
  133. 133. Милютин Н. Социалистическая планировка городов и новое жилье. - Строительство Москвы, 1931, № 6, с. 3-6. Статья была передана журналу "Строительство Москвы" до июньского пленума ЦК ВКП(б). В статье излагалась вводная часть "Программы проектирования домов переходного типа", написанная Милютиным по заданию руководства Института экономики Комакадемии. Опубликованная после пленума, она подверглась критике на страницах журнала "Большевик" (1932, № 5-6). Отвечая на упреки в "левацком характере" выдвинутых им тезисов, Милютин писал в июне того же года: "Советская архитектура должна найти такие типы жилищного строительства, которые наряду с его удешевлением давали бы социально более высокие типы жилья... Некоторые товарищи трактуют без всяких оговорок, как "левацкую", всякую постановку вопроса о преодолении постройки домов типа так называемых "семейных квартир"... Выдвинутая мной и одобренная Институтом экономики Комакадемии идея разработки жилья нового (переходного) типа не только отвергает "левацкое" принуждение в деле перестройки быта, а наоборот требует искания такого решения жилого комплекса, где бы каждой семье была обеспечена как возможность вести свое индивидуальное хозяйство, так и возмояшость при желании отказаться от него частью или целиком... Конечно, сейчас не может быть и. речи о "немедленном", "полном" прекращении строительства домов с индивидуальными квартирами, поскольку в них есть реальная необходимость (например, дома для специалистов, ученых, многосемейных рабочих и т. п.)" (Милютин Н. Важнейшие задачи современного этапа советской архитектуры. - Советская архитектура, 1932, № 2-3, с. 5-6). См. также статьи Н. Милютина: "Основные вопросы жилищно-бытового строительства СССР" и приложение к ней - "Программа проектирования домов переходного типа и домов-коммуи", разработанная Секцией соцрас-селения и жилищно-бытового строительства Института экономики Комакадемии (Советская архитектура, 1931, № 1-2); Основы социалистической планировки населенных мест (Советская архитектура, 1931, № 4). Вернуться в текст
  134. 134. Известия, 1932, № 233, 23 августа. Вернуться в текст
  135. 135. ЦГАОР СССР, ф. 7544, оп. 1, д. 24, л. 4-7. Вернуться в текст
  136. 136. Лавров В. Проект жилого комплекса. - Строительство Москвы, 1930, № 7, с. 34. Речь шла о планировке поселка на 11 000 человек, обслуживающего лесобумажный комбинат Электропромстрой под Уфой. Вернуться в текст
  137. 137. Гольденберг П., Долганов В. Проблема жилого квартала. М., 1931,с. 3-5. Книга основана на исследованиях авторов, проведенных в Бюро основных работ планировочно-земельного от дела Мосгорисполкома. Вернуться в текст
  138. 138. Предполагалось, что при плотности населения 300 человек на 1 га "следует организовать коллективы, не превышающие 1000 человек" (обслуживаются яслями, детским садом, небольшой столовой). Прочие общественные сооружения "следует проектировать общими для целого ряда комбинатов" (для Москвы вероятной величиной коллектива признавали 2000-3000 человек), которые обслуживаются крупными магазинами, столовыми, несколькими детскими учреждениями. Вернуться в текст
  139. 139. На вновь прирезаемых к Москве территориях - стопроцентное обобществление питания. Вернуться в текст
  140. 140. Авторы предложили два варианта - один с обобществлением быта на 50 %, сохраняя кухни в квартирах, и второй - со 100% обобществлением и заменой кухонь "кухонными нишами". В первом случае жилая площадь на одного - 6,8 кв. м жилой и 2,32 кв. м общественной площади (всего 9,12 кв. м), во втором - 8 кв. м жилой площади на одного. Вернуться в текст
  141. 141. Гольденберг П., Долганов В. Архитектура жилого квартала. - Коммунальное хозяйство, 1931, № 13/14, с. 26. Вернуться в текст

К началу страницы
Содержание    2. Дискуссия о социалистическом расселении  4. Социалистический город будущего - Москва 1945-1950